изаторы практически мало что могли 
извлечь из торговых связей с цинским Китаем. Даже наоборот, они вынуждены были 
платит», скажем, серебром за изысканные китайские товары. Во всяком случае до 
тех пор, пока англичане не сумели найти выход. Да еще какой!
    В обмен на китайские изделия они стали ввозить выращивавшийся в других 
странах, в основном в Индии, опиум, к курению которого китайцы, особенно жившие 
в приморских районах, стали быстро привыкать. Ввоз опиума в конце XVIII и 
особенно в XIX в. все возрастал, пока объем ввозимой отравы не превратился в 
подлинное бедствие для страны, что и привело к серии опиумных войн в середине 
XIX в. Собственно, только после этих войн и поражения в них Китая цинская 
империя начала превращаться в полуколонию. До того ситуация была совершенно 
иной. Цинское правительство, закрыв свою страну для повседневных контактов с 
внешним миром и ограничив эти контакты минимумом регулярных связей, немало 
способствовало тому, что Китай в XVII—XVIII, да и в начале XIX в. был не просто 
независимой державой, но и демонстрировал свои немалые потенции.
    Усилиями цинских властей в начале XVII в. была завоевана Внутренняя 
Монголия, которая после превращения Китая в империю Цин стала ее частью. 
Вассалом цинского Китая была Корея, к Китаю был присоединен Тибет. В середине 
XVIII в. экспедиции Цяньлуна привели к включению в империю Внешней Монголии и 
Восточного Туркестана (Синьцзян), а в конце того же века цинские войска 
совершили ряд успешных походов на Непал, Бирму, Вьетнам, а также несколько 
потеснили русских в районе Амура. Уже один этот краткий перечень 
свидетельствует о том, что в течение XVII—XVIII вв. цин-ский Китай 
территориально вырос едва ли не вдвое, далеко выйдя за пределы Великой стены 
(Маньчжурия, Монголия, Синьцзян и Тибет стали как бы буферными землями, надежно 
охранявшими собственно Китай), да к тому же еще и оброс вассально зависимыми от 
него государствами на востоке и юго-западе империи.
    Особо следует сказать о русско-китайских отношениях. Если первые шаги в 
этой области были сделаны, как упоминалось, в конце периода Мин, то основные 
миссии, главным образом русских в Китай, последовали после установления цинской 
власти (миссии Ф.И. Байкова в 1654—1657 гг., Н.Г. Спафария в 1675—1678 гг. и др.
). Хотя эти миссии не достигли поставленной цели, т.е. не сумели установить с 
Китаем прочные связи, онг. немало сделали для этого. Параллельно с миссиями шло 
продвижение русских казаков, которые вышли к Тихому океану и Амуру 'а начали 
осваивать некоторые приамурские территории, которые маньчжуры считали своей 
вотчиной. Назревала остроконфликтная ситуация. В 80-х годах XVII в. Канси 
перешел к активным действиям: маньчжурское войско вытеснило казаков из крепости 
Албазин. И хотя вскоре казаки вернулись обратно, обеспокоенное московское 
правительство решило начать переговоры, для чего было направлено специальное 
посольство Ф.А. Головина. Трудные переговоры в Нерчинске закончились 
подписанием в 1689 г. Нерчинского договора) условия которого оказались 
невыгодными для России (казаки были обязаны оставить Албазин и очистить 
Приамурье).
    Как бы в компенсацию за это через четверть века (1715) была достигнута 
договоренность об открытии в Пекине Русской духовной миссии — под формальным 
предлогом заботы о религиозных потребностях тех из албазинских казаков, кто 
попал в китайский плен и жил в Пекине. Миссия со временем стала не столько 
духовным, сколько культурным, научным и дипломатическим центром. Там получали 
китаеведческое образование и писали свои сочинения лучшие специалисты XVIII—XIX 
вв. по Китаю, включая знаменитого Н.Я. Бичурина, отца Иакинфа. Миссия сыграла 
немалую роль в налаживании контактов России с Китаем в те времена, когда 
регулярного обмена посольствами и тем более стационарных посольств иных стран 
цинский Китай еще не знал. Важно также, что уже с середины XVIII в. между 
Россией и Китаем через Монголию была налажена достаточно регулярная транзитная 
торговля.
    Из сказанного вполне очевидно, что вплоть до XIX в. цинский Китай уверенно 
и даже не без оттенка высокомерия сохранял свои традиционные позиции в 
сношениях с внешним миром. Кое в чем он время от времени поступался, разрешая, 
в частности, вести торговлю с европейскими и русскими купцами без обычного 
прикрытия этих связей камуфляжем даннических отношений. Хотя, как это хорошо 
видно из материалов о посольстве Макартнея или из описей русских миссий, во 
взаимоотношениях с официальными представителями держав маньчжуры твердо стояли 
на почве традиции, едва ли не искренне считая послов представителями от 
государств-вассалов, если не реальных, то потенциальных. Словом, цинский Китай, 
особенно после его немалых территориальных приобретений XVII—XVIII вв., был 
одной из крупнейших стран мира с достаточно еще стабильной и жизнеспособной 
внутренней структурой, с хорошо налаженной экономикой, сильной армией. Но 
слабость его была именно в том, что в другие времена всегда составляло его силу,
— в мощи китайского традиционного государства, в отсутствии развитой по 
европейским меркам и принципам частной собственности. Это стало отчетливо 
сказываться с начала XIX в., когда англичане начали быстрыми темпами наращивать 
ввоз опиума в Южный Китай.
    Движимые жаждой наливы, английские купцы поставили дело на широкую ногу, 
так что то самое серебро, которое до того шло в Китай, теперь стало щедрым 
потоком идти в обратном направлении — в качестве платы за опиум, торговля 
которым шла в основном контрабандным путем. Несмотря на официальные запреты и 
даже эдикты императора, торговля не прекращалась, причем нет сомнений в том, 
что на этом грели руки и наживались многие чиновники цинскей администрации. 
Только в 1839 г., когда наместником двух южных провинций стал Линь Цзэ-сюй, 
началась энергичная борьба против опиумной контраб