покинутой долины, окруженной 
голыми горами. Как и Пальмира, в такой же степени разрушенный караванный город, 
эти руины красноречиво повествуют о жизни в них, поскольку этому не мешают 
никакие более поздние строения. Парсагарды волнуют нас, как остатки Акрополя, 
отделенные от Афин. Последние два поколения археологи, иранские и иностранные, 
копались в земле в поисках следов строений Ахеменидов и нашли немного, 
поскольку эти строения были малочисленны и совершенно не походили на массивные 
ассиро-вавилонские сооружения. Они также отличались от многочисленных дворцов и 
гаремов на скалистом плоскогорье Персеполя, находящегося отсюда в каких-то 
пятидесяти милях. Внимательные археологи проверили особенности 
города-резиденции Кира. В нем недоставало окружающей стены, крепости, храмов и 
дворцов в обычном смысле — с караульными помещениями, сокровищницами и 
просторными дворами, какие были в более древних городах от Хаттусаса хеттов до 
Суз (Шушана).

Его обширные залы с верандами со стороны фасада и лишь полудюжиной ступеней над 
землей открывались прямо в лесистый сад, или в райский уголок Ахеменидов. Это 
уединенное место имело один внушительный вход с воротами и единственное 
святилище с двумя жертвенниками на высшей точке над рекой. В нем не было ни 
фигуры безобразного бога, «темного духа Ашшура», ни человекоподобных богов 
Эллады, населяющих в наше время так много европейских музеев. Фигуры, которые 
поначалу производили впечатление демонов, оказывались духами-хранителями — 
фраваши.

Все изображения были украшены резьбой, которая сочеталась с отделкой стен, 
выполненных не из сырцового кирпича Шумера и Аккада, а из белого известняка. 
Колонны — тоньше и выше, чем в греческих храмах. Простота отделки говорит о 
самоограничении; единственная цветовая гамма — простое черно-белое сочетание. 
Хотя многое было позаимствовано — например, от ассирийских крылатых зверей и 
египетских символов-цветов, — но в целом получалось новое искусство. Вряд ли 
оно служило лишь исполнению пожеланий кочевников, недавно разбогатевших и 
жаждущих украшений. «Оно выражает, — утверждает профессор А. Ольмстед, — 
абсолютно развитую национальную культуру». Он приводит характеристики этого 
искусства, воскрешающие в памяти раннюю деревянную архитектуру севера — 
остроконечную крышу и крыльцо с колоннами. Таковы же основные характеристики 
греческой архитектуры более позднего времени, чем Парсагарды. Персы Кира дали 
нам первое искусство, которое можно назвать «арийским». Греческие достижения 
пришли позднее.

Искусство Парсагард 559 — 520 годов до н.э. обладает такой же зрелостью, какую 
приобретет искусство Афин через три поколения.

Оно, возможно, более утилитарно. Все здания служат своей цели; скульптура 
должна украшать архитектуру. Ни одна статуя не стоит отдельно от строений. 
Узоры повторяются. Персы любили представлять предметы попарно и по четыре, 
причем двойная пара казалась им лучше одинарной. И вырезанные фигуры ритмически 
двигаются, вырываясь из неподвижности древних египетских и вавилонских 
композиций. На этой стадии и в ранних работах в Персеполе Дария фигуры животных 
и людей изображаются немного условно.

Это царское искусство, финансируемое царем, ограничивалось архитектурными 
сооружениями, но не второстепенных объектов, а в пределах царской резиденции.

Это религиозное искусство. Однако, как и более позднему романскому стилю в 
Европе, ему удается выразить религиозную веру, а не просто представить объект 
поклонения. Оно окрашено духовной грацией, без тяжелых форм более древнего 
язычества. Маленький и толстый, наряженный в платье Мардук или обнаженный, 
мускулистый Юпитер казались бы уродливыми рядом с изысканными крыльями, 
цветами-символами, легко ступающими ногами и запрокинутыми лицами из Парсагард.

Если Парсагарды наводят на мысль о романском стиле, то достигшее кульминации 
искусство Персеполя после правления Дария напоминает готику. В нем уже заметна 
порча, стиль ампир Ахеменидов. Затем масштабы растут; фигуры становятся 
естественными, хотя продолжают двигаться в процессии. Знаменитый фриз, 
изображающий уплату податей, мог быть взят прямо из жизни. Более поздние цари 
показываются в полном великолепии: в облачении, на троне, с придворными за 
спиной и просителями перед ними. Над царем парят крылья Ахеменидов, теперь их 
прикрепляют к солнечному кругу, а над ним появляется небольшая увенчанная 
короной голова Ахуры-Мазды.

Тайна зрелого искусства, возникшего в исторической пустыне иранских гор, 
конечно, требует объяснения. И довольно удовлетворительное объяснение было 
найдено уже давно: такого искусства, говорили эксперты, не существовало. В ту 
пору персы просто грубо заимствовали его у ассирийцев и эламитов, а если в их 
работах была красота, то это благодаря греческим художникам, вывезенным 
деспотами Персеполя. Это объяснение удовлетворяло всех, кроме нескольких 
задумчивых востоковедов, пока в начале XX века к работе в Иране не приступил 
Эрнст Херцфельд, а археологи современной школы не начали более глубокие 
раскопки.

Теория заимствованного искусства, казалось, подтверждалось тем, что было 
найдено на поверхности грунта в Шушане и Персеполе. Однако в Сузах первый Дарий 
заново отстроил роскошный дворец, используя главным образом глазурованную 
плитку, в большей степени характерную для эламитов, чем для персов. А наиболее 
заметными остатками в Персеполе были хранители входа — крылаты