действительно 
виновны, надлежало бы предоставить власть имущим, а не оставлять это право за 
собою: если он тут действовал как царь, то он оскорбил императора, не зная еще, 
как тот относится к нему; если же он действовал как частное лицо, то это еще 
хуже, так как нельзя иметь притязания на какоелибо право и на утверждение в 
нем, если отнял у самого Цезаря принадлежащее ему одному право. Вместе с тем он 
обвинил Архелая также в том, что тот уволил некоторых военачальников, что 
самовольно сел на царский престол, что он, как настоящий царь, постановлял 
решения и соглашался на требования лиц, предъявивших ему свои притязания 
официально, и что он вообще держал себя так, как только мог себя держать 
человек, уже утвержденный Цезарем в сане. При этом он поставил ему также на вид,
 что Архелай выпустил лиц, заключенных в ипподроме, и присоединил к этому еще 
многое, что отчасти было верно, отчасти по самому существу своему могло 
случиться вследствие того, что слишком молодые люди злоупотребляют властью из 
честолюбия. Равным образом он укорял его в недостаточном уважении к памяти отца,
 указывая, будто Архелай задал пир в ту самую ночь, когда скончался Ирод, 
следствием чего и явилась попытка народа устроить бунт. Если, продолжал он, 
Архелай так отплатил мертвому отцу своему, который оказал ему столько 
благодеяний и притом таких значительных, днем притворно обливался слезами, как 
актер, а ночью предавался всяким удовольствиям, которые были ему доступны 
вследствие его высокого положения, то ясно, что Архелай таким же точно образом 
поступит и относительно Цезаря, если тот утвердит его во власти, как он 
поступил и относительно отца своего: ведь он танцует и поет, как будто бы умер 
его враг, а не ближайший родственник и вдобавок благодетель. Весьма странным 
поступком со стороны Архелая является и то обстоятельство, что он теперь прибыл 
к Цезарю с просьбой утвердить его на престоле, после того как раньше сделал все,
 на что уполномочить его могло лишь признание его верховным властителем. 
Особенно же ярко он описывал преступное избиение людей в святилище, подробно 
рассказал, как они при наступлении праздника были перерезаны наподобие 
жертвенных животных (причем в числе их находилось несколько чужестранцев, 
остальные же были туземцами), как храм наполнился мертвыми телами. Он 
подчеркивал, что такое злодеяние было совершено не иноземцем, но человеком, 
облеченным священным именем царя, и было сделано им для того, чтобы 
удовлетворить ненавистную и прирожденную всем людям страсть к тираническому 
своеволию. Поэтомуто отцу и во сне никогда не снилось сделать такого человека 
своим преемником на престоле: ведь Ироду был известен характер Архелая. При 
этом оратор указал на то, что и по смыслу завещания преимущество принадлежит 
Антипе, которого отец назначил своим преемником на троне тогда, когда он еще не 
страдал ни физически, ни душевно, но был в полном владении своими умственными 
силами и настолько здоров, что мог сознательно управлять и распоряжаться всеми 
своими делами. Впрочем, если бы отец Архелая в прежнем своем завещании 
распорядился относительно его так же, как в последнем, то ясно, каким бы царем 
мог стать Архелай, который уже теперь пренебрег императором, тогда как от 
последнего только и зависит его утверждение в сане, и который, будучи еще 
частным человеком, не задумался перерезать своих сограждан в храме.
      6. Сказав все это и скрепив свою речь свидетельскими показаниями целого 
ряда тут же находившихся родственников, Антипатр смолк. Тогда в качестве 
представителя интересов Архелая поднялся Николай1339 и начал говорить, что все 
случившееся в храме скорее должно быть приписано самовольному поведению 
пострадавших, чем властным распоряжениям Архелая; ведь лица, решающиеся на 
такие предприятия, не только поступают гнусно с теми, кого они возбуждают, но и 
принуждают к насильственным мерам людей совершенно спокойных. Вполне ясно, что 
бунтовщики восстали на словах как бы против Архелая, в действительности же 
против императора. Ведь они напали на высланных вполне своевременно Архелаем 
воинов, которые должны были остановить их в дерзком начинании, и перебили их, 
не принимая во внимание ни близости Предвечного, ни святости праздника. За 
такихто людей Антипатр выступил теперь ходатаем, потому ли, что желает 
насытить вражду свою к Архелаю, или оттого, что ненавидит голую истину. «Те, 
кто приступают неожиданно к насильственным действиям, именно и являются лицами, 
принуждающими других даже против воли браться за оружие для ограждения своей 
безопасности». Вместе с тем оратор привел целый ряд других возражений против 
доводов обвинителей, которые сами находились в числе советчиков [Архелая]: 
ничто, что облекается в форму обвинения, не произошло помимо их ведома. Впрочем,
 все это само по себе и не является преступным, но выставляется теперь таковым 
для того лишь, чтобы повредить Архелаю, ибо таково уже у них желание насолить 
родственнику, который оказал крайне важные услуги отцу своему, а по отношению к 
ним всегда выказывал родственные чувства и обходился с ними гуманно. При этом 
царь Ирод составил свое завещание в полном обладании умственными способностями, 
и это второе завещание уже потому действительнее первого, что царь предоставил 
Цезарю, как верховному правителю, право утвердить его по всем пунктам. [Я 
убежден, что] Цезарь никоим образом не последует примеру тех дерзких людей, 
которые, пользуясь всеми благами власти при жизни Ирода, теперь во всем нагло 
противодействуют его желаниям, причем не имеют даже права считать себя такими 
его слугами (каким является Архелай). Ведь Цезарь и не подумает нарушить 
последнюю волю человека, который постоянно и во всем следовал его указаниям, 
был его другом и сотрудником и написал свое завещание в уповании на его 
лояльность. Император по своей доблести и верности, которые известны всему миру,
 не последует примеру этих г