а о том узнали арабы от тех людей, которые сообщением этих 
сведений хотели особенно выслужиться перед ними, то арабы еще более 
возгордились, полагая, что теперь, после постигшего неприятельскую страну 
бедствия и погибели стольких людей, им уже нетрудно будет овладеть этою страною.
 Они даже схватили посланников иудейских (явившихся для заключения с ними, 
после всего случившегося, мира) и убили их, чтобы затем с отчаянною храбростью 
двинуться на само войско иудеев. Однако иудеи не решились встретить нападение 
врагов, отчасти потому, что впали в оцепенение после стольких бедствий, отчасти 
же и еще более потому, что не забыли недавнего поражения; поэтому у них не было 
уже никакой надежды победить арабов в открытом бою, тем более, что нельзя было 
рассчитывать на помощь единоплеменников, столь тяжко у себя дома пострадавших. 
В таком положении царь старался всячески образумить военачальников и пытался 
ободрить тех, которые совершенно пали духом. Когда ему удалось успокоить и 
ободрить главнейших между ними, он решился обратиться также к войску. Этого он 
не посмел раньше, чтобы при таких грустных обстоятельствах не возбудить его еще 
более. Теперь же он обратился к солдатам со следующею речью:
      3. «Я, люди, отлично понимаю, что в настоящее время произошло многое 
такое, что препятствует нашему преуспеванию; вполне естественно, что даже самые 
храбрые люди при таких обстоятельствах теряют свое мужество. Однако, так как 
война теперь неизбежна и постигшие нас бедствия не таковы, чтобы одним славным 
подвигом нельзя было поправить все сделанное, я решился поговорить с вами и 
указать, каким образом вы сможете вновь явить свою прежнюю, врожденную вам 
храбрость. Сперва я желаю объяснить вам всю правоту этой нашей войны, к которой 
мы вынуждены благодаря наглости наших врагов. Если вы об этом хорошенько 
подумаете, то это должно быть для вас главною побудительною причиною в 
храбрости. После этого я намерен доказать вам, что постигшие нас теперь 
бедствия вовсе уже не так страшны и что у нас есть немало надежды на победу.
      Итак, я начну с первого пункта, причем беру вас в свидетели правильности 
моих слов. Вы, конечно, знаете беззаконный образ действий арабов, которые 
всегда и всюду отличаются вероломством, как то и естественно в варварах, не 
знающих Господа Бога. Особенно же они насолили нам своим корыстолюбием, своею 
завистливостью и своими коварными интригами. Зачем мне много говорить об этом? 
Кто другой, как не мы, спасли их от опасности потерять власть и подпасть под 
иго Клеопатры? Только моя дружба с Антонием и расположение его к нам было 
причиною того, что их не постигли слишком тяжелые бедствия, так как Антоний 
старательно избегал предпринимать все такое, что могло бы возбудить наше 
подозрение. Когда же Антоний пожелал предоставить Клеопатре по части наших 
обоюдных владений, я также уладил это дело, одарив его из своих средств 
богатыми подарками и снискав обоим дальнейшую безопасность. Расходы по этому 
делу я также взял на себя, выплатив двести талантов и поручившись [за арабов] в 
такой же сумме. Эти деньги должны были бы пасть на всю страну, а теперь мы 
освобождены от этого платежа. Если уже несправедливо, чтобы иудеи платили 
комунибудь подати или поземельные налоги, то еще более неосновательно, чтобы 
мы платили таковые за тех, кого мы сами выручили. Особенно это относится к 
арабам, которые, по собственному признанию, удержали за собою свою 
независимость благодаря нам и которые теперь желают лишить нас всего и обидеть 
нас, причем мы не враги их, но друзья. Если верность должна иметь место 
относительно самых ярых врагов, то тем более она неизменно должна быть 
соблюдаема по отношению к друзьям. Впрочем, это не относится к арабам, которые 
на первом плане преследуют одну свою личную выгоду, причем не отступают даже 
перед [явною] несправедливостью, лишь бы иметь возможность обогатиться. Итак, 
неужели у вас еще возникает сомнение в том, следует ли наказать нечестивцев, 
когда того желает сам Предвечный и требует, чтобы [мы] всегда ненавидели 
заносчивость и несправедливость, тем более, что мы в данном случае начали не 
только вполне справедливую, но и необходимую войну? То, что [даже] у эллинов и 
варваров признается за величайшее беззаконие, они сделали с нашими посланниками,
 а именно убили их. Греки считают послов людьми священными и неприкосновенными, 
мы же получили величайшие откровения и священнейшие законы наши от вестников 
самого Господа Бога. Священное имя послов может напоминать людям о Господе Боге 
и в состоянии примирять врагов между собою. Итак, разве можно совершить более 
крупное беззаконие, как убить послов, отправленных для выяснения истины? И 
каким образом такие люди смогут впредь быть счастливыми в жизни или 
рассчитывать на военную удачу, если они совершили такое злодеяние? Я полагаю, 
что это невозможно. Впрочем, быть может, найдется человек, который скажет, что 
правда на нашей стороне, тогда как враги и многочисленнее и храбрее нашего. Но 
так говорить совершенно недостойно вас, ибо на чьей стороне право, там и Бог, а 
где Господь Бог, там и сила и мужество. Если мы разберем наше положение, то 
придем к следующим результатам: в первой битве мы остались победителями; когда 
мы вторично сразились с ними, то они также не выдержали нашего нападения, но 
тотчас ударились в бегство, не будучи в состоянии выдержать наш натиск и нашу 
храбрость. Когда мы уже одерживали победу, на нас напал Афенион, не известив 
нас о своей войне с нами. Разве это свидетельствует о храбрости врагов, а не о 
вторичной гнусности и коварстве? Чего нам поэтому отчаиваться в таком положении,
 которое, напротив, раскрывает нам наилучшие надежды? Неужели нам страшиться 
таких людей, которые всегда побеждаемы, когда сражаются по всем правилам, а 
когда считают себя победителями, то всегда достигают этого незаконным способом? 
Итак, если ктонибудь всетаки станет еще считать их храбрыми, разве он сам при 
таком положении вещей не бросится на них с еще большим мужеством? Ибо отвага 
заключается не в бою со слабыми противниками, а в умении побить более