| |
ненную победу? Оружие, стены,
непобедимые крепости и мужество, бесстрашно смотревшее в глаза всем
опасностям борьбы за освобождение, все сильнее воодушевляло всех на
отпадение. Но все это, исполнявшее нас гордых надежд, выдержало лишь очень
короткое время и послужило причиной величайших несчастий. Ибо все завоевано
и досталось врагам, как будто оно было приготовлено для того, чтобы придать
больше блеска их победе, а не для того, чтобы содействовать спасению тех,
которые обладали всем этим. Счастливы еще те, которые пали в бою, ибо они
умерли, сражаясь и не изменив свободе. Но кто не будет жалеть тех многих
людей, которые попали в руки римлян? Кто для избавления себя от такой же
участи не прибегнет к смерти? Одни из них умирали под пытками, мучимые
плетьми и огнем, другие, полусъеденные дикими зверьми, сохранялись живыми
для вторичного пира на потеху и издевательство врагов. Но больше всех
достойны сожаления те, которые еще живут: они каждый час желают себе смерти
и не могут найти ее. А где великий город, центр всей иудейской нации,
укрепленный столь многими обводными стенами, эащищенный столь многими
цитаделями и столь исполинскими башнями, - город, который еле окружила вся
масса военных орудий, который вмещал в себе бесчисленное множество людей,
сражавшихся за него? Куда он исчез, этот город, который Бог, казалось,
избрал своим жилищем? До самого основания и с корнем он уничтожен!
Единственным памятником его остался лагерь опустошителей, стоящий теперь на
его развалинах, несчастные старики, сидящие на пепелище храма, и некоторые
женщины, оставленные для удовлетворения бесстыдной похоти врагов. Если кто
подумает обо всем этом, как он может еще смотреть на дневной свет, если бы
даже он мог жить в безопасности? Кто в такой степени враг отечества, кто так
труслив и привязан к жизни, чтобы не жалеть о том, что еще живет на свете?
О, лучше мы все умерли бы прежде, чем увидели святой город опустошенным
вражеской рукой, а священный храм так святотатственно разрушенным! Но нас
воодушевляла еще не бесславная надежда, быть может, нам удастся за все это
отомстить врагу. Теперь же, когда и эта надежда потеряна, и мы так одиноко
стоим лицом к лицу с бедой, так поспешим же умереть со славой! Умилосердимся
над самими собою, над женами и детьми, пока мы еще в состоянии проявить
такое милосердие. Для смерти мы рождены и для смерти мы воспитали наших
детей. Смерти не могут избежать и самые счастливые. Но терпеть насилие,
рабство, видеть, как уводят жен и детей на поругание, - не из тех это зол,
которые предопределены человеку законами природы; это люди навлекают на себя
своей собственной трусостью, когда они, имея возможность умереть, не хотят
умереть прежде, чем доживут до всего этого. Мы же в гордой надежде на вашу
мужественную силу отпали от римлян и только недавно отвергли их предложение
сдаться им на милость. Каждому должно быть ясно, как жестоко они нам будут
мстить, когда возьмут нас живыми. Горе юношам, которых молодость и свежесть
сил обрекают на продолжительные мучения; горе старикам, которые в своем
возрасте не способны перенести страдания. Тут один будет видеть своими
глазами, как уводят его жену на позор; там другой услышит голос своего
ребенка, зовущего к себе отца, а он, отец, связан по рукам! Но нет! Пока эти
руки еще свободны и умеют держать меч, пусть они сослужат нам прекрасную
сяужбу. Умрем, не испытав рабства врагов, как люди свободные, вместе с
женами и детьми расстанемся с жизнью. Это повелевает нам закон, об этом нас
умоляют наши жены и дети, а необходимостъ этого шага ниспослана нам от Бога.
Римляне желают противного: они только опасаются, как бы кто-нибудь из нас не
умер до падения крепости. Поспешим же к делу. Они лелеют сладкую надежду
захватить нас в плен, но мы заставим их ужаснуться картине нашей смерти и
изумиться нашей храбрости>.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Каким образом жители крепости, убежденные словами Элеазара, все убили
друг друга, за исключением двух женщин и пятерых детей.
1. Элеазар хотел еще продолжать свою речь, как они в один голос
прервали его, бурно потребовали немедленного исполнения плана и, точно
толкаемые демонической силой, разошлись. Всеми овладеяо какое-то бешеное
желание убивать жен, детей и себя самих; каждый старался предшествовать в
этом другому, всякий хотел доказать свою храбрость и решимость тем, что он
не остался в числе последних. При этом ярость, охватившая их, не ослабела,
как можно было бы подумать, когда они приступили к самому делу, - нет! До
самого конца они остались в том же ожесточении, в какое привела их речь
Элеазара. Родственные и семейные чувства у них хотя сохранились, но рассудок
брал верх над чувством, а этот рассудок говорил им, что они таким образом
действуют для блага любимых ими существ. Обнимая с любовью своих жен, лаская
своих детей и со слезами запечатлевая на их устах последние поцелуи, они
исполняли над ними свое решение, как будто чужая рука ими повелевала. Их
утешением в этих вынужденных убийствах была мысль о тех насилиях, которые
ожидали их у неприятеля. И ни один не оказался слишком слабым для этого
тяжелого дела - все убивали своих ближайших родственников одного за другим.
Несчастные! Как ужасно должно было быть их положение, когда меньшим из зол
казалось им убивать собственной рукой своих жен и детей! Не будучи в
состоянии перенесть ужас совершенного ими дела и сознавая, что они как бы
провинятся перед убитыми, если переживут их хотя одно мгновение, они
поспешно стащили все ценное в одно место, свалили в кучу, сожгли все это, а
затем избрали по жребию из своей среды десять человек, которые должны были
заколоть всех остальных. Расположившись возле своих жен и детей, охвативши
руками их тела, каждый подставлял свое горло десятерым, исполнявшим ужасную
обяззнность. Когда пос
|
|
