| |
аличных денег, бессчетное
множество одеяний и другие драгоценности, так как туда богатые помещали на
хранение свои сокровища. Затем пришла очередь за оставшейся еще галереей
наружного притвора, куда спаслись женщины, дети и многочисленная смешанная
толпа в числе 6000 душ. Прежде чем Тит успел принять какое-либо решение и
дать инструкцию военачальникам, солдаты в ярости подожгли эту галерею. Одни
погибли в пламени, другие нашли смерть, бросаясь из пламени вниз. Их
погибель легла на совести одного лжепророка, который в тот день возвестил
народув городе: "Бог велит вам взойти к храму, где вы узрите знамение вашего
спасения". Вообще тираны распуетили тогда среди народа много пророков,
которые вещали ему о помощи божьей для того, чтобы поменьше переходило к
римлянам и чтобы внушить твердость тем, которых ни страх, ни стража не
удерживали. В несчастье человек етановится легковерным, а когда является еще
обманщик, который сулит полное избавление от всех гнетущих бед, тогда
страждущий весь превращается в надежду.
3. Так отуманивали тогда несчастный народ обольстители, выдававшие себя
за посланников божьиx. Ясным же знамением, предвещавшим грядущее разрушение,
они не верили и не вдумывались в них. Точно глухие и без глаз, и без ума,
они прозевали явный глас неба, неоднократно их предостерегавший. Вот какие
были знамения. Над городом появилась звезда, имевшая вид меча, и в течение
целого года стояла комета. Перед самым отпадением от римлян и объявлением
войны, когда народ собрался к празднику опресноков, в восьмой день месяца
ксантика, в девятом часу ночи, жертвенник и храм вдруг озарились таким
сильным светом, как среди белого дня, и это яркое сияние продолжалось около
получаса. Несведущим это казалось хорошим признаком, но книговеды сейчас же
отгадали последствия, на которые оно указывало и которые действительно
сбылись. В тотже праздник корова, подведенная первосвященником к
жертвеннику, родила теленка на священном месте. Далее, Восточные ворота
внутреннего притвора, сделанные из меди, весившие так много, что двадщать
человек и то с трудом могли запирать их по вечерам, скрепленные железными
перекладинами и снабженные крюками, глубоко запущенными в порог, сделанный
из цельного камня, - эти ворота однажды в шесть часов ночи внезапно сами
собой раскрылись. Храмовые стражники немедленно доложили об этом своему
начальнику, который прибыл на место, и по его приказу ворота с трудом были
вновь закрыты. Опять профаны усматривали в этом прекрасный знак, говоря, что
Бог откроет перед ними ворота спасения, но сведущие люди видели в этом
другое, а именно, что храм лишился своей безопасности, что ворота его
предупредительно откроются врагу, и про себя считали этот знак предвестником
разрушения. Спустя несколько дней после праздника, 21-го месяца артемизия
показалось какое-то призрачное, едва вероятное явление. То, что я хочу
рассказать, могут принять за нелепость, если бы не было тому очевидцев и
если бы сбывшееся несчастье не соответствовало этому знамению. Перед закатом
солнца над всей страной видели мчавшиеся в облаках колесницы и вооруженные
отряды, окружающие города. Затем, в праздник пятидесятницы, священники, как
они уверяли, войдя ночью, по обычаю служения, во внутренний притвор,
услышали сначала как бы суету и шум, после чего раздалось множество голосов:
"Давайте уйдем отсюда!" Еще знаменательнее следующий факт. Некто Иешуа, сын
Анана, простой человек из деревни, за четыре года до войны, когда в городе
царили глубокий мир и полное благоденствие, прибыл туда к тому празднику,
когда по обычаю все иудеи строят для чествования Бога кущи, и близ храма
вдруг начал провозглашать: "Голос с востока, голос с запада, голос с четырех
ветров, голос, вопиющий над Иерусалимом и храмом, голос, вопиющий над
женихами и невестами, голос, вопиющий над всем народом!" Денно и нощно он
восклицал то же самое, бегая по всем улицам города. Некоторые знатные
граждане в досаде на этот зловещий клич схватили его и наказали ударами
очень жестоко. Но не говоря ничего в свое оправдание, ни в особенности
против своих истязателей, он все продолжал повторять свои прежние слова.
Представители народа думали - как это было и в действительности, - что этим
человеком руководит какая-то высшая сила, и привели его к римскому
прокуратору, но и там, будучи истерзан плетьми до костей, он не проронил ни
просьбы о пощаде, ни слезы, а самым жалобным голосом твердил только после
каждого удара: "О горе тебе, Иерусалим!" Когда Альбин - так назывался
прокуратор - допрашивал его: "Кто он такой, откуда и почему он так вопиет",
он и на это не давал никакого ответа и продолжал попрежнему накликать горе
на город. Альбин, полагая, что этот человек одержим особой манией, отпустил
его. В течение всего времени до наступления войны он не имел связи ни с кем
из жителей города: никто не видел, чтобы он с кем-нибудь обмолвился словом,
день-деньской он все оплакивал и твердил, как молитву: "Горе, горе тебе,
Иерусалим!". Никогда он не проклинал того, который его бил (что случалось
каждый день), равно как и не благодарил, если кто его накормил. Ни для кого
он не имел иного ответа, кроме упомянутого зловещего предсказания. Особенно
раздавался его голос в праздники и, хотя он это повторял семь лет и пять
месяцев, его голос всетаки не охрип и не ослабевал. Наконец во время осады,
когда он мог видеть глазами, что его пророчество сбывается, обходя по
обыкновению стену с пронзительным криком "горе городу, народу и храму", он
прибавил в конце: "Горе также и мне!" В эту минуту его ударил камень,
брошенный метательной машиной, и замертво повалил его на землю. Среди этого
горестного восклицания он испустил
|
|
