| |
в
европейские мехи вливается все тот же квас1.
Что же дальше? А дальше — нормальный литературный процесс, и в области
художественного перевода, и в области собственной литературной традиции,
которая слишком сильна и лабильна, чтобы окончательно завязнуть в этом
промежуточном тупичке. Передовая часть «мягкого» во всех смыслах слова
постмодерна уже принялась искать действительно вполне западные ниши, не скрывая
как своей ориентированности на массового читателя и на коммерческий успех, так
и своего ученичества: пусть эпигонство, но зато как легко, как стильно. У Б.
Акунина постмодернистское нутро старательно закрыто от незатейливого читателя,
коему предлагается вкусный детектив, основанный на вполне своих, вполне
узнаваемых реалиях: топографических, литературных, мифологических. А если кто
шибко грамотный, тот может словить свое особенное удовольствие от тонкости игры
со всеми этими реалиями, со структурой жанра, с японщиной и прозреть маячащую
где-то далеко на заднем плане совсем не японскую и не русскую «Женщину
французского лейтенанта» первого английского рыночного постмодерниста Джона
Фаулза.
Но зато — свое, причем в своем роде очень даже неплохо сделанное свое. Тот
самый культурный навоз, который необходим для удобрения поля российской
словесности, запущенного и заросшего
! Кстати, почва для такого обращения была подготовлена не только
традиционным российским, но и чисто советским опытом Уникальная в мировой
практике советская в высшей степени положительная маркированность всего
«заграничного», всяческого «маде ин» (произносилось именно так) сыграла здесь
едва ли не главенствующую роль. Жесткая советская нормативная структура, так и
не научившаяся регулировать маргинальность на структурном уровне, ибо сама не
так давно из маргинальное™ выросла, порождала едва ли не всеобщую, сугубо
магнетическую по существу «тоску по воле» — базисный пафос для «родной» блатной
культуры Мифоло1изация «забугра» в массовом советском сознании (во мноюм,
кстати, действительно опиравшаяся на «при-блатненные» феномены вроде Льва
Рубашкина или позже Вилли Токарева и иже с ним) была явлением тотальным и не
изжита до сих пор.
Архаика и современность
507
черт знает чем по случаю общей паники в литературном обозе. Как говорили
немецкие романтики, хаос есть запутавшееся обилие, а из него родится новый мир.
В начале XIX века российская литература тоже вломилась в европейский романтизм
в самый раз к шапочному разбору. Она не была отягощена традицией. Она
переводила и приспосабливала немецкие, французские и английские образцы, причем
зачастую и не лучшие, на свой лад, думая при этом, что подражает Жорж Занду или
Жуй, Поль де Коку или Гофману, — а в действительности взрывала новым,
непривычным содержанием затасканные эпигонские формы. И во многом именно
поэтому сумела она стать не только вровень с мировой традицией, но где-то и
обогнать ее, и задать тон.
Конечно, для этого нужен был Пушкин. Именно он, старательно приглядываясь к
переводной литературной мифологии и раздумчиво экспериментируя с нею, все
увереннее и увереннее перекраивал чужое платье под себя («Маленькие трагедии»,
«Южные поэмы» к «Восточным» Байрона, «Онегин» к его же «Дон Жуану»). Именно он
просто научил русскую словесность болтать на новом литературном языке легко и
гибко, оставив прежние дискурсы в качестве бабушкиных сундуков, куда при случае
всегда можно сунуть досужую руку и выудить что-нибудь этакое для очередного
маскарада. Именно он в России стал поэтому великим, стал «нашим всё» — а для
всей прочей мировой культуры был, есть и останется эпигоном лорда Байрона.
Талантливым — но эпигоном, кем-то вроде русского Мицкевича. А тон мировой
литературе станут потом задавать Достоевский, Толстой и Чехов, которые даже и в
плохих французских переводах заставили смотреть на себя как на революционеров и
первопроходцев, открывших для тогдашних западных, уже пред- и
раннемодернистских литератур новые горизонты. Западные же популярные культуры
мигом спроворили на этой благодатной почве миф о загадочной славянской душе,
подведя под данную категорию все специфически здешнее, чего не смогли и не
захотели понять и переварить — и чем с готовностью воспользовались для
дальнейшего строительства собственной «русской» мифологии.
Вот этой надеждой, этим прямым и откровенно идеологизированным авторским
высказыванием и позволю себе закончить свой ни на что не претендующий обзор —
надеждой на явление нового Пушкина, болтливого и шкодливого проныры, готового
всякий сор, всякую полузабытую лицейскую цитату, всякий слышанный третьего дня
из-за туманных горизонтов звон тут же пустить в дело и выкроить из этих
лоскутков новое платье нашему поизносившемуся в безвременье королю: русскому
литературному языку.
СОКРАЩЕНИЯ
1. ABV— John Boardman. Athenian Black-figure Vases. L., 1974.
2. ABVP — J.D.Beasley. Attic Black-figure Vase-painters. L., 1956.
3. ARVAP — John Boardman. Athenian Red-figure Vases. The Archaic Period. L.
, 1975.
4. ARVCP — John Boardman. Athenian Red-figure Vases. The Classical Period.
L., 1989.
5. SA — В. В. Piotrovsky. Scythian art. Leningrad, 1986.
6. SK — Skythis
|
|
