«дома и храма»), и как таковой не имеет права на брачный ритуал, то есть 
на включение в иноприродное ему культовое и магическое пространство, как не 
имеет права и зачинать «правильных» детей'.
    Таким образом, перед нами открывается возможность достаточно убедительной 
интерпретации целого ряда феноменов, отраженных в раннем германском (и не 
только германском) эпосе. При этом, однако, следует учитывать и то 
обстоятельство, что практически все дошедшие до нас сюжеты, персонажи и 
ситуации прошли через последовательный ряд «интерпретирующих традиций». Об 
одной из них, связанной со зрелым Средневековьем, с тем временем, когда эти 
тексты записывались и приобретали знакомый нам вид, я уже упоминал в связи с 
тенденцией к генеалогизации. Однако исторически реконструируется и еще одна 
подобная традиция — традиция сугубо «волчья». Дело в том, что, судя по времени, 
к которому привязана обще германская «героическая эпоха», пик формирования 
главного корпуса героических песен приходится на эпоху так называемого Великого 
переселения народов, и формируются эти тексты в среде оторванных от «дома и 
храма» разбойничьих дружин, родоначальников будущего европейского рыцарства. 
Исходные тексты не могли не быть связаны с «ритуалами перехода» между «волчьим» 
и «песьим» статусом и как таковые должны были содержать достаточно взвешенную и 
неакцентированную оценку каждого статуса в сравнении с противоположным2. 
Впоследствии
       1	Буде же таковое зачатие все-таки совершается, родившийся ребенок
практически не имеет «человеческого» статуса — он «щенок», «ублюдок» («вы-
блядок») Сходную со структурной и символической точки зрения роль может
играть также и мотив «боюотцовства» или «двойного отцовства», когда у маль
чика одновременно есть земной, «нормальный», статусный отец — и «отец
небесный» Ср в этой связи «особые» обстоятельства рождения и воспитания
едва ли не всех известных персонажей героического эпоса — от Финна и Ге
ракла до зулуса Чаки
       2	Примером тому может служить уже упомянутая перебранка между Син-
фьотли и Гудмундом, занимающая в обеих песнях о Хельги структурно равно
значимую роль и, вероятно, восходящая к изначальному, «ритуальному» тексту
Причем в Первой песни, где «исходный текст» перебранки сохранен в гораздо
    
Архаика и современность

413

же, пропущенные через восприятие одной из сторон, а именно «волчьей», они 
должны были неминуемо сместить акценты в область принижения «песьего» и 
возвеличивания «волчьего» статуса — что придает предложенной здесь схеме 
интерпретации героического текста еще одно измерение1.
3.3. ДАЛЬНЕЙШИЕ «ВОЛЧЬЕ-СОБАЧЬИ»
ПАРАЛЛЕЛИ ВДРЕВНЕГЕРМАНСКОЙ
ГЕРОИЧЕСКОЙ ТРАДИЦИИ
    Прежде чем вернуться к сюжету, заявленному как основной в начале данной 
главы, рассмотрим ряд связанных с ним в той или иной мере персонажей и ситуаций.

    Начнем со Старкада. В «Саге о Гаутреке» описывается спор, который ведут за 
судьбу Старкада асы, и прежде всего Тор и Один. Само по себе непосредственное 
вмешательство богов в судьбу героя, та строго ритуализированная ситуация, в 
которой происходит агон, позволяет нам интерпретировать данный сюжет как 
достаточно ранний. Он непосредственно связан с исходным ритуалом и задает 
«равновесную» схему «песье-волчьего» существования «пожизненного» члена 
воинского мужского союза, который не пожелал расставаться с юношеским 
«щенячьим» статусом и навсегда остался маргиналом, «пограничником». В ночь 
накануне ритуального человеческого жертвоприношения (причем речь идет об 
убийстве Старкадом собственного конунга) Старкада будит его воспитатель 
(который в итоге оказывается не кем иным, как Одином) и приводит его на суд 
асов. Тор, «общенародный» бог-громовержец, враг всего хтонического и 
покровитель патерналистской власти, присуждает Старкада к тому, что у него 
никогда не будет ни сына,
более полной версии, последнее слово остается за Гудмундом, если не считать 
«итога», подведенного Хельги, который призывает от слов перейти непосредственно 
к схватке (в чем, кстати, также имеет смысл видеть след ритуального действа: 
Хельги — «посвященный», будущая сакральная жертва, и его роль «играющего 
тренера», «действующего посредника» вполне закономерна).
       1 Роль героической интерпретирующей традиции недооценена, на мой взгляд, 
и при восприятии соотве