я в нем найду. Но ведь вы находитесь в доме, верно?
— Удивительно верное замечание. Да, я в нем нахожусь. Но я — не обстановка. Я 
совершеннолетний, правомочный гражданин — у меня есть свидетельство о 
психической вменяемости, и я имею определенные законные права. Если вы обыщите 
меня, это можно будет квалифицировать как посягательство на мою личную 
неприкосновенность. Этой бумаги недостаточно.
— Конечно, но если вы робот, то о личной неприкосновенности говорить не 
приходится…
— Тоже верно. Тем не менее этой бумаги недостаточно. В ней подразумевается, что 
я человек.
— Где? — Херроуэй схватил бумагу.
— А там, где говорится: «домовладение, принадлежащее» и так далее. Робот не 
может владеть собственностью. И вы, мистер Херроуэй, можете сказать вашему 
хозяину, что если он попытается получить подобную бумагу, где не будет 
подразумеваться, что я человек, то я немедленно возбужу против него гражданский 
иск и потребую, чтобы он доказал, что я робот, на основе имеющейся у него 
сейчас информации. И если это ему не удастся, он заплатит солидный штраф за 
попытку незаконно лишить меня моих прав, предусмотренных законом. Вы передадите 
ему все это?
Подойдя к двери, Херроуэй обернулся:
— Вы ловкий юрист…
Держа руку в кармане, он на секунду задержался в дверях. Потом вышел из дома, 
улыбнулся в сторону телекамеры, все еще продолжая играть свою роль, помахал 
рукой репортерам и крикнул:
— Завтра для вас, ребята, кое-что будет. Кроме шуток.
Сев в машину, Херроуэй откинулся на подушки, вынул из кармана маленький 
механизм и осмотрел его. Ему еще ни разу не приходилось делать снимок в 
отраженных рентгеновских лучах. Он надеялся, что все было сделано правильно.
Куинн и Байерли еще не встречались наедине лицом к лицу. Но визифон почти 
заменял такую встречу. Это была в буквальном смысле встреча лицом к лицу, хотя 
для каждого из них лицо другого представлялось лишь в виде черно-белого рисунка 
фотоэлементов.
Разговор устроил Куинн. Куинн его и начал, и без особых церемоний:
— Вам, наверное, будет интересно знать, Байерли, что я собираюсь опубликовать 
сообщение о том, что вы носите на себе непрозрачный для рентгеновских лучей 
экран.
— В самом деле? В таком случае вы, вероятно, уже его опубликовали. Боюсь, что 
наши предприимчивые представители прессы уже довольно давно подслушивают все 
мои телефонные разговоры из конторы, вот почему я и сижу последние недели дома.
Байерли говорил дружелюбно. Можно было подумать, что он болтает с приятелем. 
Губы Куинна слегка сжались.
— Этот разговор защищен от подслушивания. Я устроил его с некоторым риском для 
себя.
— Ну конечно. Никто не знает, что вы стоите за этой кампанией. По крайней мере, 
этого никто не знает официально. Неофициально это знают все. Я бы на вашем 
месте об этом не беспокоился. Значится ношу защитный экран? Я полагаю, вы 
обнаружили это, когда рентгенограмма, сделанная вчера вашим подставным лицом, 
оказалась передержанной?
— Вы понимаете, Байерли, для всех будет вполне очевидно, что вы боитесь 
рентгеновского просвечивания?
— А также станет ясно и то, что вы или ваши люди незаконно посягнули на мои 
права?
— Им наплевать на это.
— Может быть. Это, пожалуй, характеризует вашу и мою, тактику, правда? Вам нет 
дела до прав гражданина. А я о них не забываю. Я не дам себя просвечивать, 
потому что настаиваю на своих правах из принципа. Так же, как я буду настаивать 
на правах остальных, когда меня изберут.
— Несомненно, из этого выйдет очень интересная предвыборная речь. Но вам никто 
не поверит. Слишком высокопарно. Вот еще что, — его голос внезапно стал жестким,
 — вчера у вас дома находились не все, кто там живет.
— Это почему?
— Ко мне поступили сведения. — Куинн зашелестел разложенными перед ним бумагами,
 которые были видны в визифон, — что одного человека все же не хватало. Калеки.
— Совершенно верно, — произнес Байерли без всякого выражения, — калеки. Моего 
старого учителя, который живет со мной и который сейчас находится за городом — 
и находится там уже два месяца. В таких случаях говорят «заслуженный отдых». Вы 
не возражаете против этого?
— Ваш учитель? Какой-нибудь ученый?
— Когда-то он был юристом — прежде чем стал калекой. У него есть официальное 
разрешение заниматься биофизическими исследованиями и иметь собственную 
лабораторию, и полное описание его работ сообщено соответствующим органам, куда 
вы можете обратиться. Большого значения его работы не имеют, но они безобидны, 
и развлекают… бедного калеку. А я помогаю ему, насколько могу.
— Ясно. А что этот… учитель… знает о производстве роботов?
— Я не могу судить о его познаниях в области, с которой я не знаком.
— Он имеет доступ к позитронным мозгам?
— Спросите об этом ваших друзей из «Ю. С. Роботс». Им лучше знать.
— Я буду краток, Байерли. Ваш калека-учитель и есть настоящий Стивен Байерли. 
Вы — созданный им робот. Мы можем это доказать. Это он попал в автомобильную 
катастрофу, а не вы. Это можно проверить.