а не то, что заставляют. Я пыталась говорить с ней о НЭ. Я понимаю, что ребенок 
в семь лет, 
ежедневно общающийся с мертвыми людьми, по сути дела являющийся сборным 
механизмом из 
тех людей, которые его окружают, вряд ли сможет поддержать такой разговор. Но в 
общении со 
своей дочерью я не почувствовала ни единого проблеска жизни. Я очень чутко 
прислушивалась 
ко всему, что она говорит, о чем спрашивает и все яснее понимала, что мне не о 
чем с ней 
говорить. Нет ни единого момента, в котором я бы почувствовала ее близким 
существом. И я 
опять же представила себе, что на ее месте посторонний ребенок, и она стала 
абсолютно 
неинтересна мне. Вместо ребенка, к которому я испытываю привязанность, я 
увидела набор 
механизмов, среди которых преобладает жажда впечатлений и какая-то скользкая 
неискренность 
во всем, в каждом проявлении.
   Во мне продолжали возникать мысли - ну а вдруг все же? Ну не сейчас, через 
год, через пять 
лет... и тут я осознала - даже если когда-нибудь она вдруг почувствует 
стремление к свободе (а 
ведь только в этом случае она сможет стать для меня близким человеком), то как 
мой уход может 
повлиять на это стремление? Если что-то может встать на пути этого стремления, 
то грош цена 
такому стремлению. А если она станет настоящим практиком, то разве будет иметь 
хоть какое-то 
значение, будем мы с ней вместе или нет? Она сама в первую очередь должна будет 
заняться 
устранением всех привязанностей, и ко мне в том числе.
   На следующий день я продолжила общение с ними, и чем дальше, тем яснее я 
ощущала, как 
будто отслаиваюсь от них, освобождаюсь. Я смотрела и не понимала, как я могла 
раньше здесь 
находить что-то живое. Был уже поздний вечер, я сидела и фиксировала свои 
наблюдения, как 
вдруг ощутила словно толчок - я почувствовала, что вот прямо сейчас я должна 
встать, уйти 
отсюда и больше никогда сюда не вернуться. Мне это показалось безумием - 
неужели вот так 
можно встать и уйти навсегда от них? Но я не размышляла - в течение 2-3 минут я 
собрала свои 
вещи, посмотрела им в глаза, сказала, что мы больше никогда не увидимся, потому 
что они для 
меня абсолютно посторонние люди, и ушла.
   Во мне ни на секунду не возникло ни одной НЭ в эти моменты. Я переживала 
яростную 
решимость, стремление к свободе. И когда я вышла из дома, я ощутила себя диким 
животным, 
вырвавшимся на свободу. Рядом никого не было, и я зарычала, я потребовала 
свободы. Я 
осознала, что меня связывало с моей семьей. Когда-то я создала намерение - быть 
хорошей 
дочкой и быть хорошей мамой. Это было самым настоящим намерением, но намерением 

НЕПРАВИЛЬНЫМ, потому что нет никакой возможности быть для кого-то хорошим, нет 
никакой 
возможности быть таким, чтобы другой человек был счастлив из-за тебя. Только 
реальные усилия 
могут что-то изменить, и усилия эти никоим образом не зависят от того, какой я 
буду в глазах 
этого человека - хорошей или плохой. 
   Все мои усилия воплотить это намерение в жизнь приводили к страданиям разной 
степени 
интенсивности - от легкого раздражения до глубокого разочарования. Я увидела, 
что намерение - 
это не просто слово, это нечто реальное, - это то, что я отдала своей дочери и 
своей матери, это 
то, что связывало меня с ними все эти годы, и это то, что я должна у них 
забрать. До тех пор, пока 
это намерение имеет силу, ничто невозможно для меня.
   Я совершила несколько яростных сверхусилий - мне казалось, что я разрубаю 
что-то, 
разбиваю огромную, железную цепь, и тогда в меня ворвался ветер свободы. 
   И только тогда я осознала всю глубину этой привязанности. Мне всегда 
казалось, что если 
сейчас у меня нет НЭ, связанных с семьей, то и хорошо. Оказалось, что эта 
привязанность