На первых лекциях набиралось полным-полно
народа, но где-то к середине курса публика за-
метно редела. Действовал своего рода естест-
венный отбор. Алексей Евгеньевич нисколько
не заботился об ораторских красотах, быстро
стирал с доски формулы - редко кто успевал
их списывать, - так густо насыщал свой рас-
сказ сведениями, а также идеями, нередко воз-
никавшими у него прямо на ходу изложения,
что выдержать такое мог только слушатель, ис-
кренне влюбленный в химию... Эти, казалось
бы, сумбурные лекции, и эти многодневные эк-
замены слагались в довольно эффективную си-
стему, с помощью которой Алексей Евгеньевич
добивался самого главного, на что должно быть
нацелено преподавание. Он развивал у учени-
ков самостоятельное химическое мышление,
ориентируясь не на отстающих, не на равно-
душных, а на увлеченных, преданных>. У Ч.
был удивительный <нюх> на будущие таланты.
Среди его учеников много химиков, внесших
выдающийся вклад в развитие мировой науки
-  Н.Ворожцов,  А.Кирсанов,  П.Мошкин,
Н.Преображенский, А.Сергеев и мн. др.

В 1930 в жизни Ч. произошло трагическое
событие: нелепо, в результате несчастного слу-
чая на производственной практике, погибла его
единственная дочь - студентка химического
факультета МВТУ. Потрясенные родители не
смогли справиться с горем. В том же году Ч. не
вернулся из заграничной командировки, обос-
новавшись в Париже, где его жена длительное
время лечилась в психиатрической больнице. О
пребывании Чичибабиных на чужбине сохрани-
лось крайне мало сведений. Известно, что Ч.
работал в лаборатории фармацевтической хи-
мии, руководимой Эрнстом Фурно, в Пастеров-
ском институте, а также преподавал в . Чичибабины занимали очень скром-
ную квартиру и вели уединенный образ жизни.
Все попытки советского правительства и руко-
водства Академии наук вернуть Ч. на родину
завершились неудачей. В письме от 24.6.1936
непременному секретарю АН СССР академику
Н.Горбунову он писал: <Коренной ошибкой при
Вашем обращении ко мне, как и при некоторых
других обращениях из Москвы является пред-
ставление обо мне, как о том человеке, каким
я был до 1930 г., т.е. как о человеке, полном
сил и энергии, с выдающейся работоспособно-
стью, с упорством и настойчивостью в дости-
жении намеченных целей. На самом же деле,
тот ужасный удар, который поразил меня и
мою жену 5 лет назад, настолько ослабил мою
жизнеспособность, что я быстро превратился в
старика, в значительной степени утратившего и
интерес к жизни. Этому содействовало и про-
грессирующее ослабление зрения (катаракта).
Моими жизненными стимулами остались уход
за женой, после нашего несчастья постоянно
хворающей, и экспериментальная научная ра-
бота. Последняя позволяет забывать окружаю-
щее, а ее успехи дают некоторое удовлетворе-
ние... Беда моя в том, что работать теперь я мо-
гу лишь в спокойной обстановке, при отсутст-
вии внешних беспокоящих событий. При нали-
чии последних я теряю равновесие и делаюсь
мало работоспособным... Отрыв от родины для
меня тягостен, тем более что в здешней жизни
я не вижу ничего, что бы меня привлекало и
привязывало. И если я до сих пор не вернулся
на родину, то это лишь потому - позволяю се-
бе сказать совершенно откровенно, - что я
мало верю в возможность найти для себя там
обстановку, при которой я, в моем теперешнем
состоянии, оставшиеся немногие годы своей
жизни мог бы провести в спокойной и плодо-
творной работе>.