одимостью вытекает и высочайшее наслаждение. Но так как разумный человек 
всегда выбирает справедливую средину между двумя крайностями, то за высшую 
добродетель А. признает справедливость, знающую меру. См. Эйкен, «Uber die 
Methode der Aristotelische Ethik» (Франкф. на M, 1870), Рассов, «Forschungen 
Uber die Nikomachische Ethik des Aritoteles» (Вейм., 1874); Грант, «Ethics of 
Aristotle» (2 т., Лондон, 1874),

Но справедливость находит себе полное воплощение только в государственной жизни,
 для которой, по мнению А., человек рожден уже в силу того, что он обладает 
даром слова. Он прямо называет человека «политическим животным». И если этика А.
 подчинением добродетели рассудочной способности человека остается позади 
платоновской, зато в его политике сказывается гораздо более глубокое и тонкое 
понимание исторической деятельности и блестяще проведено стремление внести 
этические начала во все реальные отношения политической и общественной жизни. 
Если при этом люди, с мало образованным умом, обрекаются им исключительно на 
повиновение и таким образом дается философское оправдание рабству древнего мира,
 то в виду современных ему условий это тем менее должно быть поставлено ему в 
упрек, что оно находилось в связи со всеми его этическими принципами. Вместо 
проекта утопического идеального государства, его «политика» содержит 
сравнительную оценку монархических, аристократических и демократических 
государственных форм, сводящуюся к тому, что самое лучшее государственное 
устройство то, в котором все эти три элемента гармонически соединены между 
собою. См. Онкен, «Die Staatslehre des Aristoteles» (Лейпц., 1870 – 75).

Что касается поэтической или технической философии, то, кроме риторики и 
замечаний о педагогике, заключающихся в 8-ой книге его «Политики», А. 
разработал только «поэтику». Независимо от занимательности и удовольствия, он 
требует от искусства служения нравственному усовершенствованию человека путем 
умиротворения его страстей и душевных волнений. На этом основана его теория 
трагедии, высоко ценившаяся таким знатоком искусства, как Лессинг. Ср. Зуземиль,
 «Die Lehre des Aristoteles vom Wesen der schonen Kunste» (Грейфсв., 1862); 
Тейхмюллер, «Aristotelische Forschungen» (2 т., Галле, 1867 – 
69)
История А. философии. В отношении научной полноты и стройного распределения 
материала ни одна система древней философии не может идти в сравнение с 
аристотелизмом. Тем не менее, в последовавшую за тем эпоху греко-римского 
культурного развитая, учение А., державшееся вдали от практической жизни и 
полагавшее свой центр тяжести в знании, значительно отступало перед влиянием 
других учений – Платона, стоиков и эпикурейцев. Только в самой школе 
перипатетиков, не покидавшей места, где прежде раздавался голос учителя, учение 
его сохранилось в довольно чистом и неизмененном виде. Главы школы, между 
которыми громкое имя приобрели Феофраст, Эвдем и Аристоксен, либо занимались 
преимущественно специальными отраслями знания, либо развивали логические 
исследования А., как напр., Феофраст. Главным образом, разработал учение о 
силлогизме. При Стратоне аристотелевское учение получило натуралистический 
характер, а в следующих поколениях, у представителей школы Ликона (около 250 до 
Р. Х.), Аристона (200), Критолая (бывшего в 155 в Риме), Стабея, Диодора и 
Кратиппа (около 50 до Р. Х.), которого особенно высоко ценит Цицерон, приняло, 
в согласии с духом времени, морализирующее направление. Ср. Мейрер, 
«Peripateticorum philosophia moralis secundum Stabaeum» (Вейм., 1859). В Риме 
сочинения А. сделались известными, благодаря, в особенности, трудам Андроника 
из Родоса и Боэция, но и тут влияние аристотелизма решительно оставалось позади 
других систем, хотя следы этого влияния чувствуются в этических взглядах 
Цицерона, Варрона, Сенеки, Плиния Младшего и др. Ср. Штара, «Aristoteles bei 
den Romern» (Лейпц., 1834). Лишь после того, как на смену морализирующего 
направления явилась ученая эллинистическая философия, синкретизм новоплатоников 
снова привлек внимание к Аристотелю, и он нашел себе целый ряд комментаторов в 
ученых александрийской школы. Между ними особенного внимания заслуживают 
Александр Афродизийский (около 200 п. Р. Х.) и в VI веке Симплиций (около 520). 
Наконец, сам неоплатонизм, основателю которого, Аммонию Саккасу, приписывается 
принятое потом афинской школой мнение о тожестве учений Платона и А., в момент 
своего наибольшего развития, у Плотина, поставил аристотелизм на втором месте, 
рядом с платонизмом, и выводил из платоновской высшей идеи добра 
аристотелевский мировой разум (nouV) – отношение, которое у систематического 
завершителя этого направления, Прокла, сложилось еще больше в пользу А.

Что касается тогдашних учений отцов церкви, во многих отношениях проникнутых 
этим синкретизмом, то их религиозному чувству гораздо ближе были Платоновская 
метафизика и нравственное учение стоиков, хотя уже и в то время они начали 
знакомиться с логическими сочинениями А., как с формальным органом научного 
познавания и изложения. Зато тем могущественнее влияние А. сказалось, начиная с 
VIII века; в арабской философии. С одной стороны строгий монотеизм 
магометанской религии с живостью ухватился за аристотелевскую метафизику и 
учение о божестве, как за научное подтверждение своих учений, а с другой 
стороны – араб. медицина находила себе обильную пищу в богатом, тщательно 
распределенном материале естественнонаучных трудов А. И действительно, мы уже 
рано находим у них