новой Смуты отпала, но молва о наступлении последних времен, о близком конце 
света, о патриаршей "измене" продолжала будоражить народ.
   С 1657, в результате боярских интриг, отношения царя с патриархом стали 
охладевать. Результатом разрыва стало оставление Никоном Москвы в 1658 и его 
добровольное самозаточение в Воскресенской обители. Восемь лет пробыл патриарх 
в 
своем любимом монастыре. Восемь лет столица оставалась без "настоящего" 
патриарха, обязанности которого самим же Никоном были возложены на Крутицкого 
митрополита Питирима. Положение становилось невыносимым, и в конце концов 
недоброжелатели первосвятителя добились своего: в конце 1666 под 
председательством двух патриархов - Антиохийского и Александрийского, в 
присутствии десяти митрополитов, восьми архиепископов и пяти епископов, сонма 
духовенства черного и белого состоялся соборный суд над Никоном. Он постановил: 

лишить старца патриаршего сана и в звании простого монаха отослать на покаяние 
в 
Ферапонтов-Белозерский монастырь.
   Казалось бы, с опалой главного сторонника исправления книг и обрядов дело 
"ревнителей старины" должно пойти в гору, но в жизни все произошло иначе. Тот 
же 
собор, что осудил Никона, вызвал на свои заседания главных распространителей 
Раскола, подверг их "мудрствования" испытанию и проклял как чуждые духовного 
разума и здравого смысла. Некоторые раскольники подчинились материнским 
увещеваниям Церкви и принесли покаяние в своих заблуждениях. Другие - остались 
непримиримыми.
   Таким образом, религиозный Раскол в русском обществе стал фактом. 
Определение 
собора, в 1667 положившего клятву на тех, кто из-за приверженности 
неисправленным книгам и мнимостарым обычаям является противником Церкви, 
решительно отделило последователей этих заблуждений от церковной паствы.
   Раскол долго еще тревожил государственную жизнь Руси. Восемь лет (1668 - 76) 

тянулась осада Соловецкого монастыря, ставшего оплотом старообрядчества. По 
взятии обители виновники бунта были наказаны, изъявившие покорность Церкви и 
царю - прощены и оставлены в прежнем положении. Через шесть лет после того 
возник раскольнический бунт в самой Москве, где сторону старообрядцев приняли, 
было, стрельцы под начальством князя Хованского. Прения о вере, по требованию 
восставших, проводились прямо в Кремле в присутствии правительницы Софии 
Алексеевны и патриарха.
   Стрельцы, однако, стояли на стороне раскольников всего один день. Уже на 
следующее утро они принесли царевне повинную и выдали зачинщиков. Казнены были 
предводитель старообрядцев поп-расстрига Никита Пустосвят и князь Хованский, 
замышлявшие новый мятеж.
   На этом прямые политические следствия Раскола заканчиваются, хотя 
раскольничьи смуты долго еще вспыхивают то тут, то там - по всем необъятным 
просторам Русской земли. Раскол перестает быть фактором политической жизни 
страны, но как душевная незаживающая рана - накладывает свой отпечаток на все 
дальнейшее течение русской жизни.
   Как явление русского самосознания, Раскол может быть осмыслен и понят лишь в 

рамках православного мировоззрения, церковного взгляда на историю России.
   Уровень благочестия русской жизни XVII в. был чрезвычайно высок даже в ее 
бытовой повседневности. "Мы выходили из церкви, едва волоча ноги от усталости и 

беспрерывного стояния, - свидетельствует православный монах Павел Алеппский, 
посетивший в это время Москву в свите Антиохийского патр. Макария. - Душа у нас 

расставалась с телом оттого, сколь длительны у них и обедни, и другие службы... 

Что за крепость в их телах и какие у них железные ноги! Они не устают и не 
утомляются... Какое терпение и какая выносливость! Несомненно, что все эти люди 

святые: они превзошли подвижников в пустынях", - удивлялся Павел россиянам.
   Слова его, конечно, не следует воспринимать буквально. Да и длительное 
стояние в церкви само по себе еще ни о чем не говорит. Однако всякий, имеющий 
внутренний молитвенный опыт, знает по себе, сколь невыносимо тягостно 
пребывание 
в храме "по обязанности" и как незаметно летит время, когда Господь посещает 
наше сердце духом ревностной, пламенной молитвы, совокупляющей воедино все силы 

человеческого естества "миром Божиим, превосходящим всякое разумение" (Флп. 
4:7).
   Помня об этом, мы по-новому оценим и ту приверженность обряду, то 
благоговение перед богослужебной формой, которые, несомненно, сыграли в Расколе 

свою роль. Говоря "умрем за единый аз" (то есть за одну букву), ревнители 
обрядов свидетельствовали о высочайшем уровне народного благочестия, самим 
опытом связанного со священной обрядовой формой.
   Только полное религиозное невежество позволяет толковать эту приверженность 
богослужебной форме как "отсталость", "неграмотность" и "неразвитость" русских