он вынужден был обходиться с другими племенами, говорившими на непонятных ему 
языках, отстаивавшими свою веру и свой быт, а иногда наносившими ему тяжелые 
поражения. Наша история вела нас от варягов и греков к половцам и татарам, от 
хазар и волжских болгар через финские племена к шведам, немцам, литовцам и 
полякам. Татары, наложившие на нас свое долгое иго, показались нам "нехристями" 

и "погаными", но они почтили нашу церковь, и вражда наша к ним не превратилась 
в 
презрение. Воевавшие с нами иноверцы, немые для нас по языку ("немцы") и 
неприемлемые церковью ("еретики"), побеждались нами отнюдь не легко и, нанося 
нам поражения, заставляли нас задумываться над их преимуществами. Русский 
национализм проходил - и во внутреннем замирении своей страны и во внешних 
войнах - суровую школу уважения к врагам; и Петр Великий, умевший "поднимать 
заздравный кубок" "за учителей своих", проявлял в этом исконную русскую черту - 

уважения к врагу и смирения в победе.
   Правда, в допетровском национализме имелись черты, которые могли привести к 
развитию национальной гордыни и повредить России в целом. Именно в русском 
народе сложилось и крепло иррациональное самочувствие, согласно которому 
русский 
народ, наставляемый святой, соборной и апостольской церковью и водимый своими 
благоверными царями, хранит единственную правую веру, определяя ею свое 
сознание 
и свой быт, от которого невозможно ни отступить, ни что-либо уступить, так что 
перенимать у других нам ничего нельзя, смешиваться с другими грешно и 
изменяться 
нам не в чем. Ни у басурман, ни у еретиков нам не следует учиться, ибо от 
ложной 
веры может произойти только ложная наука и ложное умение.
   Это воззрение к XVII в. формулировалось так: "Богомерзок пред Богом всякий, 
кто любит геометрию: а се душевные грехи - учиться астрономии и еллинским 
книгам". И еще: "Если спросят тебя, знаешь ли философию, отвечай: еллинских 
борзостей не текох, риторских астрономов не читах, с мудрыми философами не 
бывах, философию ниже очима видех, учуся книгам благодатного закона".
   Русское правительственное самознание давно уже не соответствовало этому 
народному самочувствию. Со 2-й пол. XV в., если не ранее, в особенности же 
после 
того как обрушились от самодельной неумелой стройки стены почти довершенного 
Успенского собора в Москве (1474), с легкой руки Иоанна III, русское 
правительство приглашает из-за границы архитекторов, врачей и всяких 
технических 
искусников: "еретическая наука" уже гостит и служит, но еще не насаждается и не 

перенимается. Борис Годунов мечтал основать в Москве не то академию, не то 
университет. Лжедмитрий думал водворить здесь иезуитскую высшую школу. 
Необходимость учиться светской "еретической" науке становилась все более 
очевидной, но консерватизм и провинциализм церковно-национального самочувствия 
и 
самомнения санкционировали неподвижность быта и сознания. Духовная инерция 
народа стала опасною.
   Петру Великому пришлось вломиться в это самочувствие и заставить русских 
людей учиться необходимому. Он понял, что народ, отставший в цивилизации, в 
технике и знаниях, - будет завоеван и порабощен и не отстоит себя и свою правую 

веру. Он понял, что необходимо отличить главное и священное от неглавного, 
несвященного, земного - от техники, хозяйства и внешнего быта; что надо вернуть 

земное земле; что вера Христова не узаконивает отсталых форм хозяйства, быта и 
государственности. Он постиг необходимость дать русскому сознанию свободу 
светского, исследовательского взирания на мир, с тем чтобы сила русской веры 
установила в дальнейшем новый синтез между Православным Христианством, с одной 
стороны, и светской цивилизацией и культурой - с другой стороны. Петр Великий 
понял, что русский народ преувеличил компетенцию своего исторически 
сложившегося, но еще не раскрывшего всю свою силу религиозного акта и что он 
недооценил творческую силу христианства: Православие не может санкционировать 
такой уклад сознания, такой строй и быт, которые погубят народную 
самостоятельность и предадут врагам и веру, и церковь. Он извлек урок из 
татарского ига и из войн с немцами, шведами и поляками: запад бил нас нашею 
отсталостью, а мы считали, что наша отсталость есть нечто правоверное, 
православное и священно-обязательное. Он был уверен, что Православие не может и 

не должно делать себе догмат из необразованности и из форм внешнего быта, что 
сильная и живая вера проработает и осмыслит и облагородит новые формы сознания, 

быта и хозяйства. Христианство не может и не должно быть источником 
обскурантизма и национальной слабости.
   И вот небесное и земное разделились в русском самочувствии. Вместе с тем 
национальное отделилось от вероисповедно-церковного. Русское самочувствие 
проснулось, и началась эпоха русского национального самосознания, не 
законченная