духовно обосновывать и облагораживать его проявления. Этот инстинкт должен не 
дремать в душе народа, но бодрствовать. Он живет совсем не "по ту сторону добра 

и зла", напротив, он подчинен законам добра и духа. Он должен иметь свои 
проявления в любви, жертвенности, храбрости и мудрости; он должен иметь свои 
празднества, свои радости, свои печали и свои моления. Из него должно родиться 
национальное единение, во всей его инстинктивной "пчелиности" и "муравьиности". 

Он должен гореть в национальной культуре и в творчестве национального гения.
   Национализм есть любовь к историческому облику и творческому акту своего 
народа во всем его своеобразии. Национализм есть вера в инстинктивную и 
духовную 
силу своего народа, вера в его духовное призвание. Национализм есть воля к тому,
 
чтобы мой народ творчески и свободно цвел в Божием саду. Национализм есть 
созерцание своего народа перед лицом Божиим, созерцание его души, его 
недостатков, его талантов, его исторической проблематики, его опасностей и его 
соблазнов. Национализм есть система поступков, вытекающих из этой любви, из 
этой 
веры, из этой воли и из этого созерцания.
   Вот почему национальное чувство есть духовный огонь, ведущий человека к 
служению и жертвам, а народ - к духовному расцвету. Это есть некий восторг 
(любимое выражение Суворова!) от созерцания своего народа в плане Божием и в 
дарах Его Благодати. Это есть благодарение Богу за эти дары, но в то же время и 

скорбь о своем народе и стыд за него, если он оказывается не на высоте этих 
даров. В национальном чувстве скрыт источник достоинства, которое Карамзин 
обозначил когда-то как "народную гордость", и источник единения, которое спасло 

Россию во все трудные часы ее истории, и источник государственного 
правосознания, связующего "всех нас" в живое государственное единство.
   Национализм испытывает, исповедует и отстаивает жизнь своего народа как 
драгоценную духовную самосиянность. Он принимает дары и создания своего народа 
как свою собственную духовную почву, как отправной пункт своего собственного 
творчества. И он прав в этом. Ибо творческий акт не изобретается каждым 
человеком для себя, но выстрадывается и вынашивается целым народом на 
протяжении 
веков. Душевный уклад труда и быта и духовный уклад любви и созерцания, молитвы 

и познания при всем его личном своеобразии имеет еще и национальную природу, 
национальную однородность и национальное своеобразие. Согласно общему 
социально-
психологическому закону, подобие единит людей, общение усиливает это подобие, и 

радость быть понятым раскрывает души и углубляет общение. Вот почему 
национальный творческий акт роднит людей между собой и пробуждает в них желание 

раскрыться, высказаться, отдать "свое заветное" и найти отклик в других. 
Творческий человек творит всегда от лица своего народа и обращается прежде 
всего 
и больше всего к своему народу. Народность есть как бы климат души и почва 
духа; 
а национализм есть верная, естественная тяга к своему климату и к своей почве.
   Не случайно русская сердечность и простота обхождения всегда сжимались и 
страдали от черствости, чопорности и искусственной натянутости Запада. Не 
случайно и то, что русская созерцательность и искренность никогда не ценились 
европейским рассудком и американской деловитостью. С каким трудом европеец 
улавливает особенности нашего правосознания - его неформальность, его свободу 
от 
мертвого законничества, его живую тягу к живой справедливости и в то же время 
его наивную недисциплинированность в бытовых основах и его тягу к анархии. С 
каким трудом прислушивается он к нашей музыке - к ее естественно льющейся и 
неисчерпывающейся мелодии, к ее дерзновенным ритмам, к ни на что не похожим 
тональностям и гармониям русской народной песни... Как чужда ему наша 
нерассудочная, созерцательная наука... А русская живопись - чудеснейшая и 
значительнейшая, наряду с итальянской, - доселе еще "не открыта" и не признана 
снобирующим европейцем... Все прекрасное, что было доселе создано русским 
народом, исходило из его национального духовного акта и представлялось чуждым 
Западу.
   А между тем создать нечто прекрасное, совершенное для всех народов может 
только тот, кто утвердился в творческом акте своего народа. "Мировой гений" 
есть 
всегда и прежде всего - "национальный гений", и всякая попытка создать нечто 
великое из денационализированной или "интернациональной" души дает в лучшем 
случае только мнимую, "экранную" "знаменитость". Истинное величие всегда 
почвенно. Подлинный гений всегда национален, и он знает это сам о себе.
   И если пророки не принимаются в своем отечестве, то не потому, что они 
творят 
из какого-то "сверхнационального" акта, а потому, что они углубляют творческий