совершенно неверно считать, что в образованном обществе не было искреннего 
движения в сторону крестьянства, рабочих. Мы знаем многочисленные случаи 
беззаветного служения и жертвенности. Но тем не менее разность культурных 
установок и "языков", разность образов и представлений, которыми жили 
образованное общество и национальная Россия, препятствовала их плодотворному 
диалогу. И немало представителей образованного общества это чувствовали и 
понимали, горько ощущая свою неспособность к такому диалогу.
   
   "Со своей верой при своем языке, - писал видный русский этнограф С. В. 
Максимов, - мы храним еще в себе тот дух и в том широком и отвлеченном смысле, 
разумение которого дается туго и в исключение только счастливым, и лишь по 
частям и в частностях. Самые частности настолько сложны, что сами по себе 
составляют целую науку, в которой приходится разбираться с усиленным вниманием 
и 
все-таки не видеть изучению конца и пределов. Познание живого сокровенного духа 

народа во всей его цельности все еще не поддается, и мы продолжаем бродить 
вокруг да около. В быстро мелькающих тенях силимся уяснить живые образцы и за 
таковые принимаем зачастую туманные обманчивые признаки, и вместо ликов пишем 
силуэты".
   В к. XIX в. в глазах многих представителей российской интеллигенции деревня 
представляется в безнадежно черном цвете как царство темноты, невежества, 
отсталости, а крестьяне - как какие-то непонятные существа. Даже для самых 
талантливых литераторов российский мужик - нечто странное и незнакомое.
   Однако наиболее характерным примером непонимания крестьянской культуры может 

служить изображение деревни в рассказе А. П. Чехова "Мужики". Здесь крестьяне 
наделены самыми отрицательными чертами, какие можно найти в человеческой 
природе. Крестьянские труженики представлены в рассказе безнадежно грубыми, 
тупыми, нечестными, грязными, нетрезвыми, безнравственными, живущими несогласно,
 
постоянно ссорящимися, подозревающими друг друга. Рассказ вызвал восторг 
легальных марксистов и интеллигентов либерального толка и резкий протест 
патриотически настроенных деятелей русской культуры. Крайняя тенденциозность, 
односторонность и ошибочность оценок образа русского крестьянства отмечались 
еще 
в момент выхода этого рассказа, тем не менее, написанный талантливым писателем, 

он стал своего рода хрестоматийной иллюстрацией крестьянина и всегда приводится 

в пример людьми, враждебными русской культуре, когда заходит речь о российской 
дореволюционной деревне.
   Рассказы, подобные чеховским "Мужикам", вызывали резкий протест в русском 
обществе. Лев Толстой оценивал рассказ Чехова "Мужики" как "грех перед народом. 

Он (Чехов) не знает народа". "Из ста двадцати миллионов русских мужиков Чехов 
взял только темные черты. Если бы русские мужики были действительно таковы, то 
все мы давно перестали бы существовать". Да, это был грех перед народом, но и 
величайшая трагедия значительной части российской интеллигенции, составившей 
"малый народ", отвернувшейся от интересов национальной России.
   Нигилизм заразил, конечно, не всю русскую интеллигенцию. Пушкин, Гоголь, 
Толстой, Достоевский, тысячи других истинно русских людей открещивались от этой 

духовной чумы. Тогда их объявляли "противниками прогресса". Удивительно 
актуально читаются сегодня слова Ф. М. Достоевского: "Не против прогресса мы, 
Боже сохрани, но дело в том, что в прогресс-то идут стертые пятиалтынные люди, 
люди без предания, с ненавистью, а ненависть есть явление ненормальное".
   
   Особую роль в разрушении русской цивилизации играли евреи. Национально 
крепко 
сплоченному еврейству, жившему тогда преимущественно в западнорусских землях и 
постепенно проникавшему в главные города России, были абсолютно чужды ценности 
русской цивилизации. Более того, в силу исторических особенностей национального 

развития многим евреям были более близки ценности западной цивилизации, чего 
они, впрочем, никогда и не скрывали. Мироощущение и мировосприятие русского 
народа было совершенно иным, чем мировосприятие евреев, это отмечал еще в XI в. 

митрополит Иларион.
   Черта оседлости, установленная русскими царями для евреев, конечно, обозляла 

последних, но, по сути, носила не дискриминационный, а национально 
охранительный 
характер.
   Русское правительство не ставило своей целью ущемлять права евреев, а 
защищало права абсолютного большинства простого русского крестьянства, 
воспитанного на иных нравственных началах и поэтому беззащитного перед 
буржуазным духом, который, по справедливому замечанию К. Маркса, несла в себе 
значительная часть еврейства. Правительство как бы разводило границы разных 
цивилизаций, стремясь избежать их противостояния. Однако большинством евреев