"Упорство в своем самоопределении и самоутверждении отрывает человека от 
преданий и от среды и тем самым его обессиливает. В беспочвенности Достоевский 
открывает духовную опасность. В одиночестве и обособлении угрожает разрыв с 
действительностью. "Скиталец" способен только мечтать, он не может выйти из 
мира 
призраков, в который его своевольное воображение как-то магически обращает мир 
живой. Мечтатель становится "подпольным человеком", начинается жуткое 
разложение 
личности. Одинокая свобода оборачивается одержимостью, мечтатель в плену у 
своей 
мечты... Достоевский видит и изображает этот мистический распад самодовлеющего 
дерзновения, вырождающегося в дерзость и даже мистическое озорство. Показывает, 

как пустая свобода ввергает в рабство, - страстям или идеям. И кто покушается 
на 
чужую свободу, тот и сам погибает" (Г. Флоровский). Достоевский предсказал 
модель поведения русского интеллигента, лишенного национального сознания, 
ставшего "подпольным человеком" и могущим объединяться с другими людьми только 
по принципу подпольности. "Подпольные" люди объединяются друг с другом, чтобы 
бороться против русских людей, живущих согласно национальному сознанию. 
"Подпольные" люди ненавидят настоящих людей и готовы на все, чтобы их 
уничтожить.
   Жизненные интересы народа, замечал русский историк академик В.П. Безобразов, 

не прикасаются к "движению идей", которое происходит в живущем над их головами 
"оторванном от них мире "интеллигенции"; народ оставался чуждым этому миру, 
узнавая только изредка из газет "о злобах дня" в этом мире. Своих злоб и язв у 
них (как мы увидим) немало, но они совсем другого рода. Иначе было, например, в 

Германии, где реальный рабочий вопрос, действительные условия быта рабочих масс 

служили жизненной почвой для социально-демократической агитации. Безобразов 
замечает, как чуждость народа интеллигенции после убийства 1 марта 1881 царя 
Александра II переросла в настоящую враждебность. С тех пор народ, отмечал 
Безобразов, даже неграмотный, стал обращать на "нигилистов" серьезное внимание, 

которым прежде их не удостаивал. После этого убийства крестьяне в деревнях 
стали 
озираться по сторонам, подозревая каждого неизвестного приезжего, чтобы как-
нибудь не пропустить "злодеев". "Но все-таки вся эта мрачная сфера 
революционной 
агитации и политических преступлений остается для нашего народа совсем 
посторонним, как бы чужеземным миром; из него происходят как бы только 
насильственные вторжения в народную жизнь и посягательства на ее святыню, 
совершенно непонятные народу иначе, как какие-то иноземные набеги" (В. 
Безобразов).
   "Длительным будничным трудом, - писал И. А. Бунин, - мы (интеллигенция. - О. 

П.) брезговали, белоручки были, в сущности, страшные. А вот отсюда, между 
прочим, и идеализм наш, в сущности, очень барский, наша вечная оппозиционность, 

критика всего и всех: критиковать-то ведь гораздо легче, чем работать. И вот:
   - Ах, я задыхаюсь среди всей этой николаевщины, не могу быть чиновником, 
сидеть рядом с Акакием Акакиевичем, - карету мне, карету!
   ...Какая это старая русская болезнь (интеллигентов. - О. П.), это томление, 
эта скука, эта разбалованность - вечная надежда, что придет какая-то лягушка с 
волшебным кольцом и все за тебя сделает: стоит только выйти на крылечко и 
перекинуть с руки на руку колечко!"
   Жажда все совершить одним махом, критиканский зуд, жажда разрушить все - "до 

основанья, а затем..." определяли многие черты образованного общества.
   С болью в сердце пишет Бунин об оторванности значительной части 
интеллигенции 
от народа, о ее безразличии к народным нуждам. Ибо им, "в сущности, было 
совершенно наплевать на народ, - если только он не был поводом для проявления 
их 
прекрасных чувств, - и которого они не только не знали и не желали знать, но 
даже просто не замечали лиц извозчиков, на которых ездили в какое-нибудь 
Вольно-
экономическое общество. Мне Скабичевский признался однажды: "Я никогда в жизни 
не видел, как растет рожь. То есть, может, и видел, да не обратил внимания".
   А мужика, как отдельного человека, он видел? Он знал только "народ", 
"человечество". Даже знаменитая "помощь голодающим" происходила у нас как-то 
литературно, только из жажды лишний раз лягнуть правительство, подвести под 
него 
лишний подкоп. Страшно сказать, но правда: не будь народных бедствий, тысячи 
интеллигентов были бы прямо несчастнейшие люди. Как же тогда заседать, 
протестовать, о чем кричать и писать? А без этого и жизнь не в жизнь была".
   Оторванность интеллигенции от народа, а точнее, от России национальной, 
ощущалась во многом, и это особенно проявилось в период революции, хотя