но бюрократизация монашества. "Орден" создается светской властью как средство 
властвовать и в Церкви. В сущности, то было только номинальное монашество, 
кроме 
видимого "образа" или одежды здесь мало оставалось монашеского. Это ученое 
"черное" духовенство всегда меньше было носителем аскетического начала. Обеты 
молчаливо преступались по невыполнимости. Монашество для "ученых" перестает 
быть 
путем послушания и подвига, становится для них путем власти, путем ко власти и 
чести..." (Г. Флоровский).
   XVIII-XIX вв. нанесли русскому национальному сознанию, русскому духовному 
религиозному сознанию огромный и, можно сказать, невосполнимый урон. Это 
сознание, отмечает Г. Флоровский, "так часто съеживалось, сжималось, укрывалось 

в молчании, в отмалчивании и замалчивании вопроса для самого себя... 
Утрачивался 
единый и общий язык, терялась та симпатическая связь, без которой взаимное 
понимание невозможно. И этому еще более содействовали те насмешки и 
издевательства, в которых так любовно изощрялись русские культуртрегеры и 
просветители XVIII в. В истории русского богословия и русского национального 
сознания вообще все эти противоречия и ушибы XVIII в. отозвались и сказались с 
большей силой и болезненностью...".
   Атрофия национального сознания в России имеет начало в атрофии этого чувства 

у значительной части русского дворянства, особенно происходящего из 
западнорусских земель. В XVIII в. в дворянской среде складывается традиция 
искать себе зарубежных предков, ибо отечественные считаются недостаточно 
почтенными. Дворяне с усердием сочиняют себе родословные, нередко легендарные 
(а 
попросту говоря, липовые), в которых выискивают себе родственников если не из 
самого Рима, то обязательно откуда-то из Европы, на худой конец из татарских 
мурз.
   Если русский дворянин еще в к. XVII в. по формам культуры, мировоззрению и 
воспитанию (преимущественно церковному) ничем не отличается от крестьянина и 
городского ремесленника (различие состояло только в богатстве и количестве 
слуг), то дворянин XVIII в. стремится отгородиться от простого народа. Он 
ориентируется на европейскую культуру, черпает оттуда образование, язык, одежду 

и уже к к. XVIII в. становится для своих простых соотечественников иностранцем. 

Конечно, были и исключения, но не они определяли тонус дворянского сословия. 
Дворяне продолжали оставаться на службе России, но ее интересы начинали 
понимать 
весьма своеобразно, как интересы своего сословия. Возникает влиятельный слой, 
живущий с оглядкой на Европу и культурно связанный больше с ней, чем с Россией, 

которая оставалась для них преимущественно местом службы и доходов и которую 
они 
охотно покидали, по мере возможности проводя многие годы за границей.
   "Как ни близко знал я своих земляков - крепостных рязанских крестьян, - 
писал 
П. П. Семенов-Тян-Шанский, - как ни доверчиво относились они к своему... барину,
 
но все-таки в беседах об их быте и мировоззрениях, в заявлениях об их нуждах 
было что-то недоговоренное и несвободное, и всегда ощущался предел их 
искренности..." Русские же крестьяне смотрели на своих господ как на чужаков, и 

зачастую весьма недружелюбно.
   Границы русской общины становятся тем естественным бастионом, за которым 
русский крестьянин пытался сохранить свою национальную культуру. Естественно, в 

условиях противостояния, защиты своего национального уклада крестьянин, по 
словам Герцена, видел "в полицейском и в судье - врага", "в помещике - грубую 
силу, с которой ничего не может поделать", разве в самом крайнем случае убить.
   Подавляющая часть российской интеллигенции, противопоставляющая себя 
национальной России и громадному большинству ее народа, была лишена 
национального сознания и безразлична к национальным интересам России. По формам 

своей культуры и образованию она была ближе к европейскому обывателю, чем к 
русскому народу. Понятие "европейски образованный человек" эта интеллигенция 
воспринимала как похвалу, как критерий личного достоинства. Воспитанная на 
понятиях западноевропейской культуры, она в значительной степени не понимала 
многих ценностей национальной русской культуры, оставалась глуха к национальным 

нуждам народа. Точнее и справедливее сказать, что российская интеллигенция эти 
народные нужды воспринимала слишком общо, через абстрактные и общечеловеческие 
представления (скроенные по западноевропейской мерке). Трудно назвать другую 
страну, где разрыв между великой народной культурой и культурой значительной 
части интеллигенции был так резок и глубок, как в России. Кстати говоря, 
великие 
представители русской интеллигенции - Гоголь, Тургенев, Толстой, Достоевский -