Итак, русская идея есть идея свободно созерцающего сердца. Однако это 
созерцание призвано быть не только свободным, но и предметным. Ибо свобода, 
принципиально говоря, дается человеку не для саморазнуздания, а для 
органически-
творческого самооформления, не для беспредметного блуждания и произволения, а 
для самостоятельного нахождения предмета и пребывания в нем. Только так 
возникает и зреет духовная культура. Именно в этом она и состоит.
   Вся жизнь русского народа могла бы быть выражена и изображена так: свободно 
созерцающее сердце искало и находило свой верный и достойный Предмет. По-своему 

находило его сердце юродивого, по-своему - сердце странника и паломника; по-
своему предавалось религиозному предмето-видению русское отшельничество и 
старчество; по-своему держалось за священные традиции Православия русское 
старообрядчество; по-своему, совершенно по-особому вынашивала свои славные 
традиции русская армия; по-своему же несло тягловое служение русское 
крестьянство и по-своему же вынашивало русское боярство традиции русской 
православной государственности; по-своему утверждали свое предметное видение те 

русские праведники, которыми держалась Русская земля и облики коих 
художественно 
показал Н.С. Лесков. Вся история русских войн есть история самоотверженного 
предметного служения Богу, Царю и Отечеству; а, напр., русское казачество 
сначала искало свободы, а потом уже научилось предметному государственному 
патриотизму. Россия всегда строилась духом свободы и предметности и всегда 
шаталась и распадалась, как только этот дух ослабевал, - как только свобода 
извращалась в произвол и посягание, в самодурство и насилие, как только 
созерцающее сердце русского человека прилеплялось к беспредметным или 
противопредметным содержаниям.
   Такова русская идея: свободно и предметно созерцающая любовь и 
определяющаяся 
этим жизнь и культура. Там, где русский человек жил и творил из этого акта, - 
он 
духовно осуществлял свое национальное своеобразие и производил свои лучшие 
создания во всем: в праве и в государстве, в одинокой молитве и в общественной 
организации, в искусстве и в науке, в хозяйстве и в семейном быту, в церковном 
алтаре и на царском престоле. Божий дары - история и природа - сделали русского 

человека именно таким. В этом нет его заслуги, но этим определяется его 
драгоценная самобытность в сонме других народов. Этим определяется и задача 
русского народа: быть таким со всей возможной полнотой и творческой силой, 
блюсти свою духовную природу, не соблазняться чужими укладами, не искажать 
своего духовного лица искусственно пересаживаемыми чертами и творить свою жизнь 

и культуру именно этим духовным актом.
   Исходя из русского уклада души, нам следует помнить одно и заботиться об 
одном: как бы нам наполнить данное нам свободное и любовное созерцание 
настоящим 
предметным содержанием; как бы нам верно воспринять и выразить Божественное по-
своему; как бы нам петь Божьи песни и растить на наших полях Божьи цветы. Мы 
призваны не заимствовать у других народов, а творить свое по-своему; но так, 
чтобы это наше и по-нашему созданное было на самом деле верно и прекрасно, т.е. 

предметно. Мы призваны творить свое и по-своему; русское по-русски.
   У других народов был издревле другой характер и другой творческий уклад: 
свой 
особый - у иудеев, свой особый - у греков, особливый у римлян, иной у германцев,
 
иной у галлов, иной у англичан. У них другая вера, другая "кровь в жилах", 
другая наследственность, другая природа, другая история. У них свои достоинства 

и свои недостатки. Кто из нас захочет заимствовать их недостатки? Никто. А 
достоинства нам даны и заданы наши собственные. И когда мы сумеем преодолеть 
свои национальные недостатки, - совестью, молитвою, трудом и воспитанием, тогда 

наши достоинства расцветут так, что о чужих никто из нас не захочет и помышлять.

   Так, например, все попытки заимствовать у католиков их волевую и умственную 
культуру были бы для нас безнадежны. Их культура выросла исторически из 
преобладания воли над сердцем, анализа над созерцанием, рассудка во всей его 
практической трезвости над совестью, власти и принуждения над свободою. Как же 
мы могли бы заимствовать у них эту культуру, если у нас соотношение этих сил 
является обратным? Ведь нам пришлось бы погасить в себе силы сердца, созерцания,
 
совести и свободы или, во всяком случае, отказаться от их преобладания. И 
неужели есть наивные люди, воображающие, что мы могли бы достигнуть этого, 
заглушив в себе славянство, искоренив в себе вековечное воздействие нашей 
природы и истории, подавив в себе наше органическое свободолюбие, извергнув из 
себя естественную православность души и непосредственную искренность духа? И 
для 
чего? Для того чтобы искусственно привить себе чуждый нам дух иудаизма,