Мономах). Первый русский святой (Феодосий) - есть явление сущей доброты. Духом 
сердечного и совестного созерцания проникнуты русские летописи и наставительные 

сочинения. Этот дух живет в русской поэзии и литературе, в русской живописи и в 

русской музыке. История русского правосознания свидетельствует о постепенном 
проникновении его этим духом, духом братского сочувствия и индивидуализирующей 
справедливости. А русская медицинская школа есть его прямое порождение 
(диагностические интуиции живой страдающей личности).
   Итак, любовь есть основная духовно-творческая сила русской души. Без любви 
русский человек есть неудавшееся существо. Цивилизующие суррогаты любви (долг, 
дисциплина, формальная лояльность, гипноз внешней законопослушности) сами по 
себе ему мало свойственны. Без любви - он или лениво прозябает, или склоняется 
ко вседозволенности. Ни во что не веруя, русский человек становится пустым 
существом без идеала и без цели. Ум и воля русского человека приводятся в 
духовно-творческое движение именно любовью и верою.
   И при всем том первое проявление русской любви и русской веры есть живое 
созерцание.
   Созерцанию нас учило прежде всего наше равнинное пространство, наша природа 
с 
ее далями и облаками, с ее реками, лесами, грозами и метелями. Отсюда наше 
неутолимое взирание, наша мечтательность, наша "созерцающая лень" (Пушкин), за 
которой скрывается сила творческого воображения. Русскому созерцанию давалась 
красота, пленявшая сердце, и эта красота вносилась во все - от ткани и кружева 
до жилищных и крепостных строений. От этого души становились нежнее, утонченнее 

и глубже; созерцание вносилось и во внутреннюю культуру - в веру, в молитву, в 
искусство, в науку и в философию. Русскому человеку присуща потребность увидеть 

любимое вживе и въяве и потом выразить увиденное - поступком, песней, рисунком 
или словом. Вот почему в основе всей русской культуры лежит живая очевидность 
сердца, а русское искусство всегда было чувственным изображением нечувственно 
узренных обстояний. Именно эта живая очевидность сердца лежит в основе русского 

исторического монархизма. Россия росла и выросла в форме монархии не потому, 
что 
русский человек тяготел к зависимости или к политическому рабству, как думают 
многие на Западе, но потому, что государство в его понимании должно быть 
художественно и религиозно воплощено в едином лице, - живом, созерцаемом, 
беззаветно любимом и всенародно "созидаемом" и укрепляемом этой всеобщей 
любовью.
   Но сердце и созерцание дышат свободно. Они требуют свободы, и творчество их 
без нее угасает. Сердцу нельзя приказывать любить, его можно только зажечь 
любовью. Созерцанию нельзя предписать, что ему надо видеть и что оно должно 
творить. Дух человека есть бытие личное, органическое и самодеятельное: он 
любит 
и творит сам, согласно своим внутренним необходимостям. Этому соответствовало 
исконное славянское свободолюбие и русско-славянская приверженность к 
национально-религиозному своеобразию. Этому соответствовала и православная 
концепция христианства: не формальная, не законническая, не морализирующая, но 
освобождающая человека к живой любви и к живому совестному созерцанию. Этому 
соответствовала и древняя русская (и церковная, и государственная) терпимость 
ко 
всякому иноверию и ко всякой иноплеменности, открывшая России пути к имперскому 

(не "империалистическому") пониманию своих задач.
   Русскому человеку свобода присуща как бы от природы. Она выражается в той 
органической естественности и простоте, в той импровизаторской легкости и 
непринужденности, которая отличает восточного славянина от западных народов 
вообще и даже от некоторых западных славян. Эта внутренняя свобода чувствуется 
у 
нас во всем: в медлительной плавности и певучести русской речи, в русской 
походке и жестикуляции, в русской одежде и пляске, в русской пище и в русском 
быту. Русский мир жил и рос в пространственных просторах и сам тяготел к 
просторной нестесненности. Природная темпераментность души влекла русского 
человека к прямодушию и открытости (Святославово "иду на вы"), превращала его 
страстность в искренность и возводила эту искренность к исповедничеству и 
мученичеству.
   Еще при первом вторжении татар русский человек предпочитал смерть рабству и 
умел бороться до последнего. Таким он оставался и на протяжении всей своей 
истории. И не случайно, что за войну 1914-17 из 1400000 русских пленных в 
Германии 260000 человек (18,5%) пытались бежать из плена. "Такого процента 
попыток не дала ни одна нация" (Н.Н. Головин). И если мы, учитывая это 
органическое свободолюбие русского народа, окинем мысленным взором его историю 
с 
ее бесконечными войнами и длительным закрепощением, то мы должны будем не 
возмутиться сравнительно редкими (хотя и жестокими) русскими бунтами, а 
преклониться перед той силою государственного инстинкта, духовной лояльности и 
христианского терпения, которую русский народ обнаруживал на протяжении всей 
своей истории.