мне об этом. На другой была такая же запись. Я надрезал  палец  и  кровью 
подписал свое имя. Он  был  в  восторге  от  того,  что  его  предложение 
принято, и  рассыпался  тысячью  благодарностей.  Через  некоторое  время 
братья уехали, расставание для нас было очень печальным. Некоторое  время 
мы переписывались, потом наступило молчание на шесть недель,  после  чего 
произошло то, о чем я хотел рассказать. 31 июля 1697 года я буду  помнить 
всегда. Покойный де Сортовий, с которым  я  жил  вместе,  и   который был 
всегда  исключительно  добр  ко  мне,  попросил  меня  пойти   на   луг у 
францисканского монастыря и , помочь его людям косить сено. Я  не  пробыл 
там и четверти часа, как около половины третьего я внезапно  почувствовал 
головокружение и слабость. Мне пришлось лечь на сено. Примерно через  час 
ощущение слабости прошло; ранее со мной такого не бывало и я  решил,  что 
это начало болезни, j He помню, что было далее в тот день,  но  следующую 
ночь я | спал меньше обычного.                                           
     В тот же  час  на  другой  день  я  прогуливался  по     лугу с де I 
Сен-Симоном, внуком де Сортовия, ему  тогда  было  десять  лет.   Со мной 
произошло то же самое и я  присел  в  тени  камня.  Затем  мы  продолжили 
прогулку; в этот день более ничего не произошло и следующую ночь  я  спал 
хорошо. Наконец, на следующий день, 9 августа, я был на сеновале;  в  это 
же время у меня возникли головокружение и слабость, но  более  серьезные, 
чем раньше. Я упал в обморок и потерял сознание. Один из слуг увидел меня 
и спросил, что случилось. Я  ответил,-что  увидел  то,  во  что   не могу 
поверить. Я не могу, однако, восстановить ни eofipoc, ни ответ. В  памяти 
осталось, что я видел кого-то обнаженного до пояса, но не  узнал   его. Я 
воспользовался лестницей, плотно прижался к ее перекладинам, но  когда  я 
увидел  своего  товарища  Дефонтене  у   основания   лестницы,   слабость 
возвратилась ко мне, голова попала между перекладинами и я снова  потерял 
сознание. Я лежал на широком бревне, которое служило скамьей  на  площади 
Капуцинов, и не  видел  ни  де  Сортовия,  ни  его  слуг,    хотя все они 
присутствовали, но я видел Дефон-1тене, который стояя у подножья лестницы 
и знаком предлагал подойти к нему, и я отступил на свое сиденье, как если 
бы хотел освободить место для него. Те, кто был возле меня и  кого  я  не 
мог видеть, хотя мои глаза были  открыты,  видели  это  движение.   Он не 
ответил, и я поднялся, чтобы подойти. Тогда он приблизился  и,'держа  мою 
левую руку в своей правой руке, повел меня в тихую улицу.  Слуги,  думая, 
что мой обморок прошел и что я иду по каким-то своим делам,  возвратились 
к работе, кроме одного юноши, который сообщил де Сортовию, что  я  говорю 
сам с собой. Он подошел ко мне и послушал мои вопросы и  ответы,  как  он 
потом рассказал мне. Я около трех четвертей  часа  говорил  с  Дефонтене, 
который сказал: "Я обещал, что если я умру прежде  тебя,  то  я   приду и 
скажу тебе об этом. Я был утоплен позавчера в  реке  у  Казни.  Это  было 
примерно в это же время, я прогуливался с друзьями; было очень тепло и мы 
решили искупаться; мной овладела слабость и я пошел ко дну. Мой  спутник, 
аббат Мениль-Жан, нырнул, чтобы вытащить меня. Я схватил его за ногу,  он 
мог подумать, что это большая рыба, или он  решил  быстро  всплыть,  а  я 
получил удар в фудь, который отбросил меня снова ко дну, где глубина была 
очень большой.                                                           
     Дефонтене после этого описал мне все, что было на прогулке и  людей, 
беседовавших с ним. Я боялся узнать спасен ли он, или проклят, был ли  он 
в чистилище, помилован ли я или скоро последую за ним,  но  он  продолжал 
говорить, как если бы не слышал или не желал разговаривать.  Я  несколько 
раз пытался  обнять  его,  но  мне  казалось,  что  я  обнимаю  ничто.  Я 
чувствовал, что он держит мою руку, и когда я пытался  отвернуть  голову, 
чтобы не видеть его из-за горя,  меня  переполнявшего,  он  сжимал  своей 
рукой мою, как бы показывая, что он видит меня так же хорошо, как слышит. 
Он казался выше, чем был в последний раз, когда я его видел, и даже выше, 
чем во время смерти, хотя он и должен был сильно вырасти за полтора  года 
после  нашего  расставания.  Я  видел  лишь  обнаженное  тело   до пояса, 
непокрытую голову и белую бумагу в его прекрасных волосах  над  лбом.  На 
бумаге я смог прочитать лишь часть надписи, это было слово IN. Его  голос 
не изменился, он не казался  ни  веселым,  ни  печальным,  а   холодным и 
спокойным. Он просил меня по возвращении брата дать ему послание к отцу и 
матери. Он просил  так  же  прочитать  семь  покаянных  псалмов,  которые 
произвели на него  глубокое  впечатление  во  время  епитимьи  в  прошлое 
воскресенье и которые он еще не произносил. Наконец,  он  снова  попросил 
меня поговорить с его братом и  затем  удалился,  сказав:  "Я  еще  увижу 
тебя". Это были наши слова прощания после прогулки. Он сказал мне так же, 
что он утоплен своим братом, который написал послание с  сожалением,  что 
оставил его на произвол несчастного случая. Он очень хорошо описал место, 
где утонул, и дерево на улице деЛувиньи, на котором он вырезал  несколько 
слов. Когда через два года, в компании с ныне покойным шевалье  де  Гото, 
одним из тех, кто был с ним в то время, я нашел само  место  и,  посчитав 
деревья на.одной стороне, как определил  Дефонтене,  я  подошел   прямо к 
дереву, на котором нашел надпись. Я узнал так же, что  сообщение  о  семи 
псалмах было истинным. Его брат сказал мне, что он написал свое  послание 
и упрекает себя за то, что не был с ним.                                 
     Прошел месяц, прежде чем я смог сделать то, что просил  Дефонтене  в 
отношении его брата. Он являлся дважды перед обедом  в  сельском   доме в 
двух милях отсюда, куда меня пригласили. Плохо почувствовав себя, я  ушел 
в угол сада, и Дефонтене попросил меня ничего не сообщить его  брату.  Он