дитя, шестеро признались против меня одновременно: канцлер, его сын, Нойдекер, 
Цанер, гофмейстер Урцель и Эльза; и все это ложь, произнесенная по принуждению, 
как они говорили мне, и просили меня о прощении перед казнью во имя Господа. ...
Они знали обо мне только хорошее. Они были принуждены сказать это, так же как и 
я был принуждаем.
Письмо бургомистра Иоганнеса Юниуса дочери Веронике 24 июля 1628г.
Многие сотни тысяч пожеланий доброй ночи дорогой возлюбленной дочери Веронике. 
Невиновным я пришел в тюрьму, невиновным я был подвергнут пытке, невиновным я 
должен умереть, поскольку вошедший в тюрьму ведьм должен стать ведьмой или 
подвергнуться пытке до тех пор, пока он не придумает что-нибудь, и Господь 
сжалится над ним — вспомнит о нем когда-нибудь. Я расскажу тебе, как это 
произошло со мной. Когда я впервые был подвергнут пытке, мой шурин д-р Браун, 
д-р Кетцендерфер и два незнакомых врача присутствовали при этом. Затем д-р 
Браун спросил меня: «Родственник, как ты попал сюда? «Я ответил: «Из-за обмана 
и несчастья». «Послушай, ты, — возразил он, — ты — колдун. Признаешься ли ты 
добровольно? Если нет, мы приведем свидетеля и палача для тебя». Я сказал: «Я 
не колдун, я ясно вижу это. Если бы даже были сотни свидетелей, я и тогда бы не 
беспокоился, но я охотно выслушаю их». Тогда сын канцлера встал передо мной, 
сказав, что он видел меня. Я попросил, чтобы он принес присягу и был допрошен в 
соответствии с законом, но д-р Браун отказал в этом. Тогда привели канцлера, 
д-р Георга Хаана, который сказал то же самое, что и его сын. После этого Эльза. 
Она сказала, что видела меня танцующим в Хауптсморвальде, но отказалась 
поклясться в этом. Я сказал: «Я никогда не отрекался от Господа и никогда не 
сделаю этого — Господь милостиво удерживает меня от этого. Я скорее вынесу то, 
что я должен претерпеть». И тогда пришел — Господи, помилуй, — палач, и наложил 
тиски для больших пальцев на меня, обе руки были связаны вместе, так, что кровь 
хлынула из-под ногтей и повсюду, так что в течение четырех недель я не мог 
владеть своими руками, как ты можешь видеть из моего почерка. После этого они 
обрили меня, связали мнеруки за спиной и растянули на лестнице. Тогда я подумал,
 что небеса и земля слились вместе. Восемь раз они растягивали меня и вновь 
пускали падать, так что я страдал от ужасных мучений. Я сказал д-ру Брауну: «Да 
прости тебя Господь, за подобное неправильное обращение с невиновным и 
уважаемым человеком». Он ответил: «Ты — мошенник». И все это произошло в 
пятницу, 30 июня, и с Божьей помощью я выдержал пытку. Когда наконец палач вел 
меня обратно в камеру, он сказал мне: «Господин, я умоляю вас, во имя Господа, 
признаться в чем-нибудь, будь то правдой или нет. Придумайте что-нибудь, потому 
что вы не сможете перенести пытку, которой вас подвергнут; и если вы выдержите 
все это, вы не спасетесь, даже если бы вы были графом, но одна пытка будет 
следовать за другой, пока вы не скажете, что являетесь колдуном. Никогда, ни 
сейчас, ни впредь, они не отпустят вас, как вы могли наблюдать на всех их судах,
 поскольку они все одинаковы». Затем явился Георг Хаан, который сказал, что 
комиссары сказали, что принц-епископ пожелал сделать из меня такой образец, что 
все будут поражены. И так я умолял, поскольку находился в таком жалком 
состоянии, чтобы мне дали один день для раздумий и допустили священника. В 
священнике было отказано, но время для размышлений было дано. Теперь, мое 
дорогое дитя, посмотри, в каком смятении я был и по-прежнему нахожусь. Я должен 
сказать, что я — колдун, хотя я им не являюсь, должен теперь отречься от 
Господа, хотя я никогда не делал этого прежде. Днем и ночью я находился в 
сильном смятении, но наконец ко мне пришла новая идея. Я не должен беспокоиться,
 но поскольку мне не дали никакого священника, с кем бы я мог посоветоваться, я 
сам должен все обдумать и сказать это. Так будет действительно лучше, чтобы я 
просто сказал это моими устами и моими словами, даже, если я действительно не 
делал этого; и после этого я могу признаться в совершенном священнику и 
возложить ответственность за содеянное на тех, кто вынуждает меня поступать 
подобным образом. И так я сделал мое признание, как оно следует, но это все 
было ложью. Следовательно, теперь ясно, дорогое дитя, что я признался с тем, 
чтобы избежать большего гнева и худшей пытки, которую я не мог более выносить.
Ниже следует его признание, во многом подобное тому, что было сделано на суде.
Затем я должен был сказать, каких людей я видел [на шабаше ведьм]. Я сказал, 
что я не узнаю их. «Ты, старый мошенник, я должен приставить палача к твоему 
горлу. Скажи — не было ли там канцлера?» И я сказал: «Да». «Кто, кроме него?» — 
я не назвал никого. Тогда он сказал: «Проведите его по одной улице за другой. 
Начните с рынка, выйдите на одну улицу и затем на другую». Я должен был там 
назвать нескольких человек. Затем появилась длинная улица [die lange Gasse]. Я 
никого здесь не знал. Но я должен был назвать здесь восемь человек. Затем 
Цин-кенверт — еще один человек. Затем над верхним мостом в Георгтор, по обе 
стороны. Здесь я снова никого не знал. [Мне сказали], если я знаю кого-нибудь 
из замка, не важно, кто бы это мог быть — я могу назвать их без страха. И так 
постоянно допрашивали меня по всем этим улицам, хотя я не мог и не хотел бы 
сказать больше. И они передали меня палачу, велели ему раздеть меня, обрить 
меня повсюду и подвергнуть меня пытке. «Негодяй знает кого-то на торговой улице,
 виделся с ним ежедневно, но не хочет назвать его». Они имели тем самым в виду 
бургомистра Дитмайера, и так я был принужден назвать его тоже. Затем я должен 
был сказать, какие преступления я совершил, я ничего не сказал. ...«Поднимите 
этого мошенника вверх!» И так я сказал, что должен был убить моих детей, но 
вместо этого я убил лошадь. Но это не помогло. Я также сказал, что взял 
освященную облатку и закопал ее. Когда я сказал это, они оставили меня в покое. 
Теперь, мое дорогое дитя, здесь перед тобой мои деяния и признания, из-за 
которых я должен умереть. И все это чистейшие небылицы и выдумки, — Господи, 
помоги мне. Поскольку все это я был принужден сказать под страхом пытки, боясь,