«Ну ладно, – сказала Эдит. – Назначьте прослушивание вашему Иву Монтану. 
Я приду».
      Сидя в глубине зала «МуленРужа», Эдит ждала. На сцену вышел крупный 
темноволосый парень, по типу итальянец, красивый, но безвкусно одетый: куртка в 
немыслимо яркую клетку, маленькая шляпа, наподобие шляпы Шарля Трене. В 
довершение всего он стал петь старые американские и псевдотехасские песенки, 
подражая Жоржу Ульмеру и Шарлю Трене. До чего же это было плохо! Я следила за 
Эдит, будучи уверена, что она не досидит до конца.
      Спев три песни, он вышел на авансцену и вызывающе спросил: «Ну что, 
продолжать или хватит?»
      «Хватит, – крикнула Эдит, – подожди меня».
      Я была уверена, что он сейчас взорвется. Эдит знала, что он злится на нее 
за это прослушивание и что он, не стесняясь, говорил о ней так: «реалистическая 
песня в уличном исполнении», «скука смертная» и т.п.
      Забавно было смотреть на них издалека: он стоял на краю сцены, она – 
внизу, такая маленькая, что ее нос не доставал до его колен. Он счел 
унизительным для себя нагнуться к ней. Но Эдит не собиралась вести с ним 
длинной беседы: «Если хочешь петь в моей программе, приходи через час ко мне в 
отель „Альсина“».
      Ив задохнулся, побелел от бешенства. Однако через час в комнате отеля 
«Альсина» сдался на милость победителя. Эдит не стала надевать белых перчаток.
      «Для краткости начнем с твоих достоинств. Ты красив, хорошо смотришься на 
сцене, руки выразительные, голос хороший, приятный, низкий. Женщины по тебе 
будут сходить с ума. Ты хочешь выглядеть и выглядишь умным. Но все остальное – 
нуль. Костюм дурацкий, годится для цирка. Жуткий марсельский акцент, 
жестикулируешь, как марионетка. Репертуар не подходит совершенно. Твои песни 
вульгарны, твой американский жанр – насмешка». – «Он нравится! Я с ним добился 
успеха». – «В Марселе! Там уже четыре года ничего не видели. А в Париже публика 
рада, когда пародируют оккупантов. Здесь аплодируют не тебе, а американцам. Но 
когда американцы будут здесь, рядом с ними ты будешь выглядеть как придурок. Ты 
уже вышел из моды».
      Пытаясь подавить злость, Ив даже скрипел зубами. Эдит внутренне 
веселилась.
      «Спасибо, мадам Пиаф. Я понял. Я вам не подхожу».
      «Опять не угадал. Подходишь, и я не хочу помешать тебе заработать на 
жизнь»».
      Пиаф стала той ракетой, которая вывела Монтана на орбиту большой эстрады. 
В дальнейшем же своей эстрадной и кинематографической карьерой Монтан в немалой 
степени обязан Симоне Синьоре, которая ради него оставила мужа, режиссера Ива 
Аллегре. Ив и Симона поженились 22 декабря 1951 года в мэрии СенПольДеВанса.
      Монтан говорил: «Она была такая умница, в совершенстве знала английский, 
латынь, историю – не то что я, дремучий босяк. Симона воспитывалась в 
интеллигентной семье, ее отец дружил с драматургом Жаном Ануем, художником 
Полем Гримо, а сама она общалась с Превером и Луисом Бунюэлем. Меня, примата, 
только в 23 года узнавшего о существовании Бодлера, она заставляла читать книги 
и даже в домашней обстановке изъясняться высоким стилем: „Прошу, подайте соль, 
что под рукой у вас“, „Сударыня, как приятно вас лицезреть“…»
      Под умелым и внимательным руководством Синьоре он совершенствует свое 
мастерство. В своих песнях он обращается к поэзии Л. Арагона, Г. Апполинера, П. 
Элюара, Ж. Провера, к актуальным политическим темам.
      Во второй половине 50х годов Ив Монтан приехал в СССР. Его уже знали 
благодаря прославленному кукольнику Сергею Образцову. Из Парижа он привез 
несколько пластинок и с помощью радио познакомил с Монтаном советского 
слушателя. В 1956 году в предисловии к книге Монтана под названием «Солнцем 
полна голова» Образцов рассказывал:
      "Тот концерт, на который мы пришли в зал «Этуаль», не был премьерой 
Монтана. Он пел в этом зале и вчера, и позавчера, и неделю назад. Он пел уже 
несколько месяцев подряд одни и те же песни, и каждый день две тысячи человек 
заполняли зал и еще сотни не могли достать билетов.
      Молодой, спортивный, в коричневой куртке с расстегнутым воротом, 
заправленной в такие же коричневые штаны. Легкий, но не развязный, ловкий, 
могущий сделать во время песни про акробатов «колесо», но вовсе не 
эксцентричный и не хвастающийся своей ловкостью.
      Сзади него – большой, туго натянутый занавес из тюля. За тюлем маленький 
оркестр. Он виден, но не мешает, не лезет в глаза. Как только Монтан начинает 
петь, перед вами остается только один человек, объемный силуэт которого вырезан 
на белом экране тюля.
      Какие же песни поет Монтан? Разные, очень разные. О чем они? О многом. И 
об очень значительном, и о том, что, на первый взгляд, может показаться 
пустяком, но что никогда не пустяк…
      Девушка, красивая, молодая, качается на качелях, и ничего ей, кроме 
качелей, не нужно. Влюбился в нее человек. Простой человек. Стал угощать 
конфетами, повел смотреть балаганы. Она сказала «мерси» и побежала качаться на 
качелях. Он дождался ее внизу и поцеловал. Но она опять убежала качаться. 
Наконец он сделал ей предложение. Женился. А она всетаки бежит на качели. 
Смешная песня. Комичность ее Монтан сохраняет полностью и ничем не отягчает 
песенной легкости, но все это окрашено таким нежным, добрым и чистым отношением 
Монтана к героине своей песни, что сама песня становится прекрасной, как 
хрусталь.
      А вот другая песня. Маленький негр чистит обувь белым людям. Солнце он