утилитарной теории гуманизма "западников" и особенно Чернышевского,
против их наивной веры в прогресс и человека. Известно, что век Просвещения в 
противовес религиозному аскетизму христианства выдвинул понятие
разумного эгоизма как надежной связи человеческого сообщества. В основе
этого учения лежало представление о "естественном человеке", который озабочен в 

своих стремлениях достижением собственного "счастья". Человек этот
сам по себе не добр и не зол, таковым его делает общественное устройство. В
обществе, которое организовано на неправильных началах, стремления к счастью 
отдельных людей сталкиваются между собой. Отсюда пороки и преступления. В 
справедливо организованном обществе, напротив, человек, заботя

ФЕДОР ДОСТОЕВСКИЙ 373

щийся о своей пользе, одновременно приносит пользу и другим людям И там
и здесь личная выгода является главной движущей пружиной общественного
развития. Герои романа Чернышевского "Что делать?" много и охотно рассуждают на 

эту тему. "Теперь вы занимаетесь дурными делами, - говорит,
например, Лопухов, - потому что этого требует ваша обстановка, но дать вам
другую обстановку, и вы с удовольствием станете безвредны, потому что без
расчета вы не хотите делать зла, а если вам выгодно, то можете делать что
угодно, - даже действовать честно и благородно, если так будет нужно. Тогда
злые увидят, что им нельзя быть злыми, и злые станут добрыми, ведь они
были злыми только потому, что им вредно было быть добрыми".

Этот младенческий оптимизм в понимании природы зла вызывает у автора
"Записок" разливы желчи. "О скажите, - восклицает он, - кто это первый
объявил, кто первый провозгласил, что человек потому только делает пакости,
что не знает настоящих своих интересов, а что если бы его просветить, открыть 
ему глаза на его настоящие, нормальные интересы, то человек тотчас
же перестал бы делать пакости; тотчас же стал бы добрым, потому что именно
увидел бы в добре собственную свою выгоду, а известно, что ни один человек
не может действовать заведомо против собственной выгоды, следственно, так
сказать, по необходимости стал бы делать добро? О, младенец! О, чистое невинное 

дитя!" И автор рисует собственное, изощренное видение природы человека. Человек,
 
поступки которого основаны на пошлой бухгалтерии выгод и
расчетов, по его мнению, не человек вовсе, а автомат, машина, "штифтик".
Потому как самое человечное в человеке - это его свободная воля. Вольное
и свободное "хотение" человека есть его "самая выгодная из выгод". Ради
права захотеть человек может захотеть и невыгодного. Весь смысл человеческого 
существования, весь смысл человеческой истории состоит в самоутверждении 
иррациональной воли. Мировой процесс никакой цели не имеет, никакого прогресса 
не существует; человечество вовсе не стремится к благоденствию и устройству, 
оно 
любит созидание и счастье, но нисколько не меньше
наслаждается разрушением и страданием. История человечества - бессмысленное 
нагромождение бедствий и злодейства. Человек осужден вечно куданибудь идти, но 
ему совсем не так уж хочется куда-то прийти. Поэтому на
основаниях чистого разума и голой выгоды справедливое общество никогда
не может быть построено. В этом психологическом и философском утверждении 
Достоевского суть его повести. Трагедия "подпольного" человека в том,
что он, глубоко понимая суть жизни, не видит в ней никакого смысла. За
каждой строчкой его горькой исповеди виден сам автор. Но Достоевский,
дойдя в своих тягостных размышлениях до самых крайних пределов отрицания, сумел 

возродиться вновь, обретя веру в Христа. В ней одной он и видел
спасение человеческой цивилизации, так как непоколебимо был уверен в том,
что зло в человеке может быть побеждено только чудом.

Живя в век утверждающегося безверия, когда атеизм и рациональное мышление 
приобрели офомное влияние на мироощущение людей, Достоевский с
тревогой вглядывался в будущее Грядущая история виделась ему в свете 
Апокалипсиса, и он предрекал неслыханные мировые катастрофы "Конец мира
идет, - писал он, - конец столетия обнаружится таким потрясением, какого
еще никогда не бывало". Главная опасность, о которой он настойчиво предуп
374 

реждал современников, крылась в крахе гуманизма: без веры в Бога и бессмертие 
души старый гуманизм перерождается в свою противоположность,
так что любовь к человечеству феноменальным образом обращается в ненависть и 
всеобщую войну. Достоевский всеми фибрами души предчувствовал
эту дьявольскую метаморфозу и первым пророчески указал на то, что 
человеколюбивые социалистические идеи таят в себе зерна тоталитаризма. Ведь 
место Бога в душах людей не может оставаться пусто! Оно неминуемо будет
заполнено, но место богочеловека Христа в сердцах толпы займет демоническое 
существо, "сильная личность" - человекобог, который стоит "вне морали", по ту 
сторону "добра и зла", которому "все позволено" и который "может