вырваться из постылого мира обыденности, от которого можно сойти с ума (тому у 
кого он есть), уйти в запой, совершить самоубийство. Таковы способы ухода от 
действительности, из которых наиболее достойный - творчество.
Интересно, что, казалось бы, явный гофманианец Франц Кафка в своих дневниках не 

упоминает Эрнета Теодора Амадея, но, говоря о себе, дает ключ к пониманию его 
творчества. В частности, отмечает свою "неприкаянность", полный разрыв с 
национальной средой (он был евреем) и социальной тоже (жил в Праге, писал по-
немецки, служил чиновником, восхищался Герценом, Гоголем, Достоевским, 
Кропоткиным). Он записывал: "Что у меня общего с евреями? У меня даже с самим 
собой мало общего..." Выходит, он и себя рассматривал как объект для 
литературной работы, особое внимания уделяя своим сновидениям. В другом месте 
отмечал: "То, что я не научился ничему полезному, к тому же зачах и физически - 

а это взаимосвязано, - могло быть преднамеренным. Я хотел, чтобы меня ничто не 
отвлекало, не отвлекала жизнерадостность полезного и здорового человека. 
Получается, даже болезни, слабости и горести могут быть полезны для творчества, 

а потому следует их использовать, не сетуя на судьбу. Он сознательно размывал 
грань между сном и явью, реальностью и фантастикой; в творчестве его присут-
ГОФМАН
455
ствует "постоянно вибрирующая граница между обыденной жизнью и кажущимся более 
истинным ужасом" (его слова).
А первым осознал и выразил эту постоянно вибрирующую границу Гофман - 
"маленький, нервный подвижный человечек с пронзительным взглядом черных глаз", 
- 
по словам Е.М. Браудо; и еще: "У Гофмана все важнейшие произведения неразрывно 
связаны с фактами его личной биографии". Да, именно так. Приходилось Гофману 
встречать призрачно-прекрасных принцесс и злобных волшебников-чиновников - 
порождениями реальности, отраженными в текучем зеркале воображения. Вот и 
Михаил 
Булгаков в "Дьяволи-аде", "Мастере и Маргарите", подобно Гофману, явил 
фантасмагорию, в которой существуют люди, сами того не замечая (сюрреализм в 
литературе?).
О реальности воображаемого мира хорошо сказал современник Гофмана поэт-романтик 

Новалис (Фридрих фон Харденберг): "Сказка подобна сновидению, она бессвязна. 
Ансамбль чудесных вещей и событий. Например, музыкальные фантазии... В сказке 
царит подлинная природная анархия..."
Гофмановские сказки обыденной жизни порой выражают реальность полней, чем 
точнейшие натуралистичные описания. Ибо мир человека во многом - создание его 
ума, эмоций, воображения.
Вспомним некоторые высказывания героев произведений Гофмана:
"Пожалуй, ничто здесь, на земле, не возвышает так человека в самой его 
сокровенной сущности, как любовь. Да, любовь - та могучая таинственная сила, 
что 
потрясает и преображает глубочайшие основы бытия; что же за диво, если Дон Жуан 

в любви искал утоления той страстной тоски, которая теснила ему грудь, а дьявол 

именно тут и накинул ему петлю на шею? Враг рода человеческого внушил Дон Жуану 

лукавую мысль, что через любовь, через наслаждение женщиной уже здесь, на земле,
 
может сбыться то, что живет в нашей душе как предвкушение неземного блаженства 
и 
порождает неизбывную страстную тоску, связующую нас с небесами".
"Основание лестницы, ведущей в небо, по которой мы хотим взобраться в высокие 
сферы, должно быть непременно укреплено в реальной жизни, чтоб по этой лестнице 

легко мог взойти вслед за автором всякий. Тогда, как бы высоко он ни поднимался 

в фантастическое волшебное царство, он нисколько не будет сомневаться, что это 
царство входит и в его жизнь тоже, собственно, как чудесная ее часть. Это 
царство можно сравнить с великолепным цветником у городских ворот, где он может 

гулять и получать истинное наслаждение, если только возымеет желание на время 
покинуть мрачные стены своего города".
"Я терпеть не могу, если в каком-нибудь фантастическом романе развязка 
объясняет 
изложенные события все до последнего, пре-
456
100 ВЕЛИКИХ ГЕНИЕВ
доставляя читателю только благополучно надеть шляпу и отправиться домой... 
Мастерски рассказанный отрывок всегда производит на меня большее впечатление и 
доставляет надолго истинное удовольствие, заставляя мою собственную фантазию 
распустить свои крылья". А вот как рассуждает мудрый пес Берганца:
- Но можно ли нанести художнику оскорбление более глубокое, чем то, когда толпа