Всем казалось, что опала Витта близка. Недруги генерала злорадствовали, 
подливая 
масло в огонь. Старый ловелас совсем-де подпал под башмак своей содержанки, во 
вред отечеству исполняет каждую ее прихоть, танцует под дудку этой 
обольстительницы, возомнившей себя новоявленной Юдифью, спасающей 
соотечественников.

Пока Каролина находилась в Дрездене, следуя, как сама она определила свою 
миссию, "по извилистым и темным тропинкам, образованным духом зла", между 
Варшавой и Петербургом шла по поводу нее переписка. Частью ее мы располагаем, 
она проливает свет на те интриги, которые вели между собой царские клевреты.

Началось все с того, что наместник И.Ф. Паскевич предложил царю назначить Витта 

вице-председателем временного правительства в Польше.

Николай неожиданно ответил резким отказом. Он писал, что связь Витта с 
Собаньской поставила его в самое невыгодное положение. Что касается отношения к 

ней, то Николай сформулировал его так: "Она самая большая и ловкая интриганка и 

полька, которая под личиной любезности и ловкости всякого уловит в свои сети, а 

Витта будет за нос водить в смысле видов своей родни".

Характеристика, как видим, довольно злая и точная. Кто-то, надо полагать, 
постарался соответствующим образом настроить царя.

Получив ответ Николая, Паскевич поспешил успокоить его, уверял, что пресловутая 

полька вполне предана законному правительству и "дала в сем отношении много 
залогов" Что касается ее родственных связей с поляками, что они "по сие время 
были весьма полезны", - писал наместник, далее почти открыто называя вещи 
своими 
именами: "Наблюдения ее, известия, которые она доставляет графу Витту, и даже 
самый пример целого польского семейства, совершенно законному правительству 
преданного, имеют здесь влияние" Веским аргументом был довод насчет преданности 

ее семьи. Не один год верой и правдой служили престолу ее отец и братья.

Может быть, Николай и прислушался бы к словам наместника. Но чашу терпения царя 

переполнило другое сообщение по поводу Собаньской.

Из Дрездена поступил о ней отзыв посланника Шредера. Не зная истинную причину 
появления там польки, обманутый ее провокаторским общением с 
соотечественниками-
эмигрантами, он поспешил об этом оповестить
Петербург.
Разгневанный вконец Николай переслал депешу посла наместнику в Варшаву, 
сопроводив ее припиской о том, что его мнение насчет Собаньской подтверждается. 

"Долго ли граф Витт даст себя дурачить этой бабе, которая ищет одних своих 
польских выгод под личной преданностью, и столь же верна Витту как любовница, 
как России, была ее подданная".
Это было равносильно приговору. Впрочем, он прозвучал вполне конкретно: графу 
Витту открыть глаза на Собаньскую, а "ей велел возвратиться в свое
поместье на Подолию".
Удар был неожиданный, а главное, несправедливый. Преданная служба Собаньской не 

прибавила ей любви тех, ради кого, собственно, она старалась, рисковала, 
подличала, доносила.
Для Каролины наступили трудные времена. Она оказалась на краю пропасти. Неужели 

у нее и Витта есть враги на берегах Невы? Может быть, действует проклятие 
мстительной прабабки? Нет, скорее всего она просто перестаралась тогда в 
Варшаве 
и Дрездене.
Поразмыслив, взвесив ситуацию и, конечно, обсудив ее с Виттом, она написала 
своему главному шефу Бенкендорфу письмо, в котором прекрасным французским 
языком 
изложила свою обиду.
Ее письмо поразительно по своей откровенности. Видимо, на это и был расчет. 
Однако невольно она полностью выявила в нем свою безнравственную сущность. То, 
чего как раз так не хватало для вынесения окончательного приговора над 
Собаньской.
Своим посланием Бенкендорфу она разоблачила себя и представила суду Времени 
решающую против себя улику. (Отдельные места этого послания, где она говорила о 

том, что делала и узнала в Дрездене, уже здесь цитировались.) Впрочем, не будем