спешить с воображаемым возмездием. Обратимся к документу.
Послание Собаньской к Бенкендорфу довольно обширное, поэтому приведем лишь те 
его места, где наиболее ярко она сама характеризует свою деятельность.
С полным смирением (конечно, ханжеским), безропотно Каролина готова была 
принять 
уготованную ей участь. Но ее ужасает мысль, что ее так жестоко осудили, а ее 
преданная служба так недостойно искажена Разве не была она откровенной в своих 
донесениях, которые поставляла еще задолго до польских событий? "Благоволите 
окинуть взором прошлое: это уже даст возможность меня оправдать", - намекнула 
она на свои заслуги по части политического сыска. Никогда женщине не 
приходилось 
проявлять больше преданности, продолжала она, больше рвения, больше 
деятельности 
в служении своему монарху, чем проявленные ею, часто с риском погубить себя.
По всему видно, что Бенкендорф был посвящен в ее "успехи" и осведомлен о ее 
"заслугах" в прошлом. Поэтому она не останавливалась подробно на том, что было, 

а лишь вкратце напомнила об этом. Ей важно было объясниться по поводу последних 

событий. Прежде всего о пребывании в Варшаве и Дрездене. Впрочем, о своих 
достижениях в Варшаве она сказала всего одну фразу: "Витт вам расскажет о всех 
сделанных нами открытиях".
Главным для нее было рассеять заблуждение о целях ее поездки в Дрезден. Не 
таясь 
(ей ли опасаться шефа жандармов, которому она на первый год слу-
366

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

КОРНЕЛИУС ГЕРЦ

367

жит), Каролина открыто заявила, что отправилась в Дрезден по заданию Витта, 
который дал ей указания, какие сведения она должна была привезти оттуда. 
Задание 
было сверхсекретное, поэтому Витт не мог прямо сообщать о нем в своем 
рекомендательном письме русскому посланнику Шредеру. Единственное, что Витт 
сделал, намекнул, что он отвечает за убеждения подательницы его письма. К 
несчастью Каролины, дипломат не уловил смысла этой фразы. Иначе он не удивлялся 

бы тому, что увидел и узнал о поведении польки, прибывшей из Варшавы. Без 
особого труда эта самая полька вошла в среду эмигрантов, куда посол, несмотря 
на 
все старания, не мог проникнуть.

Уже говорилось о том, что удалось Собаньской в Дрездене: раскрыть планы 
эмигрантов, их тайные связи с родиной, выявить имена патриотов, готовившихся к 
действиям на территории Польши.

Все это она подтверждала в письме, сожалея лишь, что стала жертвой 
недоразумения, а может быть, и навета.

С подобострастием верной служанки она просила если не о справедливости, то о 
снисходительности, умоляла Бенкендорфа содействовать тому, чтобы монарх, 
преданность которому была ее второй религией, сменил гнев на | милость. "Я 
более 
чем несправедливо обвинена", - сетовала она.

Таков этот документ, продиктованный отчаяньем опальной агентки и по- ] тому, 
должно быть, столь откровенной. В другое время Собаньская поостереглась бы так 
саморазоблачаться. В конце концов она могла бы и промолчать, безропотно 
подчиниться воле монарха. Никто ее, как говориться, не тянул за язык. Но в том-
то и дело, что она была уязвлена в своих лучших верноподданнических чувствах, 
именно несправедливость и побудила ее высказаться так | искренне.

По всей видимости, Бенкендорф не внял просьбе Собаньской. Поздно было I 
хлопотать об отмене решения монарха, да и опасно. Лучше потерять одного | 
агента, чем испытывать самолюбие царя, уже принявшего решение.

Однако возникает вот какой вопрос. Могли Николай не знать о секретной | работе 
Собаньской?

Агентурная деятельность Собаньской, в провокационных целях выдававшей I себя за 

противницу самодержавия, велась настолько умело и тонко, была так! 
законспирирована, что даже высшие сановники и сам Николай вполне могли | 
подозревать ее в политической неблагонадежности.