указ, согласно которому графу Орлову надлежало огласить перед моряками 
российского флота Елизаветино завещание относительно ее родной дочери. Она 
также 
утверждает, будто направила сие писание графу Орлову единственно для того, 
чтобы 
узнать, кто взял на себя груз послать ей упомянутые бумаги и могли ли они 
прийти 
из России...

Однако же, наслушавшись разговоров о своем рождении и памятуя о злоключениях 
детства, она порой тешила себя мыслью, что, быть может, она действительно та, о 

ком упоминается в присланных ей духовных и прочих бумагах. Она думала, что у 
тех, кто прислал ей все это, были свои причины сделать это, имевшее явное 
отношение к политике".

Свой отчет императрице великий канцлер Голицын закончил так: "Узница, уповая на 

милость императрицы, утверждает, что на самом деле она всегда питала любовь к 
России и препятствовала любым злонамерениям, могущим причинить вред государству 

российскому, - что в конечном итоге послужило причиной ее размолвки с 
Радзивиллом. Именно ее горячее стремление любыми средствами защитить интересы 
России как раз и повлекло за собой ее ссору с Радзивиллом".

Вскоре княжна поняла, что ей, похоже, уже никогда не будет суждено выйти на 
свободу, и тем не менее она отправила Екатерина II исполненное горького 
отчаяния 
письмо:

"Ваше императорское величество, я полагаю, настало время уведомить Вас о том, 
что всего, писанного в стенах этой крепости, явно недостаточно, чтобы развеять 
подозрения Вашего величества на мой счет. А посему я решилась обратиться к 
Вашему императорскому величеству с мольбой выслушать меня лично, но не только 
поэтому, а еще и потому, что я могу принести большую пользу России.

И моя мольба - верное тому ручательство. К тому же я вполне могла бы 
опровергнуть все, что было написано и сказано против меня.

Я с нетерпением жду распоряжений Вашего императорского величества и уповаю на 
Ваше великодушие.

Имея честь выразить Вашему императорскому величеству заверения в моем 5 
глубочайшем почтении, я по-прежнему остаюсь Вашей покорнейшей и сми-: реннейшей 

слугой.

Елизавета".

Кроме того, княжна написала два письма князю Голицыну и подписалась Ц все тем 
же 
именем - Елизавета. Таким образом, она дважды совершила непростительную 
оплошность, чем навлекла на себя гнев Екатерины, потому что та не преминула 
заметить Голицыну следующее:

"Князь1 Соблаговолите передать небезызвестной особе, что, ежели ей угодно 
облегчить свою участь, пусть прекратит ломать комедию и выбросит спесь из 
головы, ибо, судя по ее письмам к вам, дерзко подписанным именем Елизаветы, она 

так до сих пор и не образумилась. Велите передать ей, что никто ни на мгновение 

не сомневается в том, что она отъявленная авантюристка и что вы настоятельно 
советуете ей умерить тон и чистосердечно признаться, кто надоумил ее взять на 
себя эту роль, где она родилась и с какого времени на-

225

чала заниматься мошенничеством. Повидайтесь с нею и еще раз передайте, чтобы 
прекратила ломать комедию. Надо же, какая негодяйка! Судя по тому, что она 
написала мне, дерзость ее вообще не знает границ, и я уж начинаю думать, все ли 

у нее в порядке с рассудком".
По всей видимости, императрице во что бы то ни стало хотелось узнать настоящее 
происхождение авантюристки. Вскоре ей сообщили, что мошенница была не кто иная, 

как дочь пражского кабатчика, потом - будто родилась в Польше, что объясняло ее 

связь с конфедератами Радзивилла; затем - что она дочь нюрнбергского булочника,