Но все было напрасно. И лишь потом из разговоров крестьян поняла, что ее держат 

здесь по приказу покойного императора Петра III...

КНЯЖНА ЕЛИЗАВЕТА ТАРАКАНОВА

223

Но вот наконец ей вместе со служанкой и одним крестьянином удалось бежать - и 
через четыре дня они пешком добрались до Багдада. В Багдаде они повстречали 
богатого перса по имени Гамет, тот пригласил их к себе в дом, обращался с ней 
по-отечески ласково и заботливо. Вскоре она узнала, что в этом же доме 
скрывается всемогущий князь Али, обладатель огромного состояния в Исфахане. 
Несколько позднее князь Али, услышав ее историю, обещал помочь ей и увез с 
собой 
в Исфахан. Там он обходился с нею как со знатной особой. Поверив в ее высокое 
происхождение, князь не раз говорил ей, что она наверняка дочь усопшей 
императрицы Елизаветы Петровны - впрочем, то же самое говорили и все, кто ее 
видел. Правда, многие спорили насчет того, кто был ее отцом. Одни считали - 
Разумовский, иные полагали, что совсем другой человек, но имени его почему-то 
не 
называли. Князь Али, взяв ее под свое покровительство, заявил, что не пожалеет 
всех своих богатств, чтобы доказать ее высочайшее происхождение. В Исфахане она 

прожила до 1768 года. Однако вскоре в Персии опять случилась великая смута, и 
князь, не желая подвергать свою жизнь опасности, решил покинуть родину и 
податься в Европу. Она согласилась отправиться с ним, но лишь при одном условии 

- если они минуют Россию, ибо ей тоже не хотелось рисковать жизнью. Но Али 
успокоил ее, сказав, что в Астрахани она переоденется в мужское платье, и таким 

образом они спокойно смогут пересечь всю Россию. В сопровождении многочисленной 

свиты они покинули Исфахан и в 1769 году прибыли в Астрахань; Али - под именем 
знатного персидского вельможи Крымнова, а она - как его дочь.
По словам авантюристки, она провела два дня в Астрахани, ночь в Санкт-
Петербурге, потом, через Ригу, попала в Кенигсберг, шесть недель жила в Берлине,
 
почти полгода в Лондоне, а из Лондона перебралась во Францию. В Париже она 
оказалась в 1772 году. А что с нею было дальше, нам уже известно.
Ранее сэру Вильяму Гамильтону она поведала другую историю.
По этой версии Елизавета I передала ей права на престол, а на Петра III 
возложила обязанности воспитать царевну. Немилосердный монарх отправил 
родственницу в Сибирь, откуда спустя год ее вывело участие в ней одного 
священника. Под покровом ночи бежали они в столицу донских казаков. Ее пытались 

отравить, однако она успела скрыться. Бежала в Персию к родственнику отца, 
который в правление шаха Тамаса переселился на берега Каспия. Этот король 
королей осыпал русского пришельца ласками и богатствами, наделил его обширными 
поместьями и окружил почетом. Благодаря этому он мог заботиться о преследуемой 
судьбой дочери родственника, выписывать для нее педагогов из-за границы и 
превосходно подготовить ее к жизни.
Голицын докладывал:
"В итоге она утверждает, будто никогда не помышляла выдавать себя за дочь 
покойной императрицы Елизаветы и что никто ее на сие не науськивал, а про свое 
происхождение она, мол, узнала только от князя Али. Она заявляет, будто не 
желала, чтобы ее величали этим титулом - ни князь Лимбургский, ни Рад-зивилл, и 

всегда повторяла им: "Впрочем, называйте меня как знаете - хоть Дочерью 
турецкого султана, хоть персидского шаха, хоть русской княжной. Но лично мне 
кажется, что я не вправе носить сей титул". Она говорит, что в Венеции строго-
настрого запретила полковнику Кнорру обращаться к ней как к высочеству. Когда 
же 
тот воспротивился, она подалась в Рагузу и воспретила местным властям 
употреблять по отношению к ней титул княгини. Будучи в Рагузе, она получила 
безымянное письмо и три духовных: первое было под-


224

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

КНЯЖНА ЕЛИЗАВЕТА ТАРАКАНОВА

писано рукою императора Петра Великого и имело касательство к венчанию на 
царство Екатерины I; второе было за подписью императрицы Екатерины I - о 
короновании Елизаветы Петровны, и третье - Елизаветино - о передаче короны ее 
дочери, которую должно величать Елизаветой II. Что же до манифеста, она 
ответствовала, что то был вовсе не манифест, а своего рода предписание, то бишь