затем и другими газетами, произвело сильное впечатление на Беренис. Она думала 
о Каупервуде — о том, как он ведет этот отчаянный поединок, разъезжает из 
Нью-Йорка в Чикаго и обратно, строит свой великолепный дворец, собирает картины,
 воюет с Эйлин, — и мало-помалу он превращался в ее глазах в существо почти 
легендарное, приобретая черты не то сверхчеловека, не то полубога. Как же можно 
требовать от него, чтобы он шел проторенным путем, подчинялся каким-то раз 
навсегда установленным трафаретным правилам? Это невозможно, и этого никогда не 
будет! И этот-то человек добивается как милости ее расположения, благодарен ей 
за каждую мимолетную улыбку, готов покорно исполнять все ее прихоти и капризы.

Что ни говорите, а любая женщина таит в сердце мечту о герое — своем будущем 
избраннике. Если одни люди создают себе идолов из камня или полена, то другим 
требуется какое-то подобие настоящего величия. И в том и в другом случае налицо 
языческое обожествление иллюзии.

Беренис ни в какой мере не смотрела еще на Каупервуда, как на своего будущего 
возлюбленного, но его недозволенное преклонение льстило ей. Как-никак, это была 
дань со стороны человека, сумевшего, по-видимому, приковать к себе взоры целого 
света. А Каупервуд между тем, видя, что пожар грандиозной битвы, которую он вел 
на Среднем Западе, озарил уже столбцы нью-йоркских газет и они начинают 
обвинять его в подкупах, лжесвидетельствах, в попытках попрать волю народа и 
прочее и прочее, почел за лучшее забежать вперед и оправдать себя в глазах 
Беренис. Навещая ее дома или сопровождая в театр, он мало-помалу поведал ей всю 
историю своей чикагской борьбы. Он очертил перед ней характеры Хэнда, Шрайхарта 
и Арнила, описал зависть и мстительность этих людей, побуждавшие их так упорно 
бороться против его деятельности в Чикаго.

— Не родилось еще такого человека, который мог бы добиться чего-нибудь в 
чикагском муниципалитете, не прибегая к взятке, — сказал Каупервуд. — Кто 
выложит деньги на бочку, тот и получит то, что ему нужно. — Он рассказал 
Беренис, как Трумен Лесли Мак-Дональд безуспешно пытался выжать из него 
пятьдесят тысяч долларов, а потом газеты, кстати сказать, значительно расширили 
круг своих подписчиков и нажили немалые деньги, избрав его своей мишенью. Он 
откровенно признался ей в том, как был отвергнут светскими кругами Чикаго, 
приписав это отчасти бездарности Эйлин, отчасти тому, что он сам, как некий 
Прометей, бесстрашно бросал вызов обществу.

— Я справлюсь с ними и теперь, — торжественно заявил он Беренис, когда они 
завтракали как-то раз в полупустом зале ресторана «Плаца». Его холодные серые 
глаза отражали в эту минуту всю неукротимость его духа. — Губернатор не 
подписал еще законопроекта о предоставлении мне долгосрочных концессий 
(разговор этот происходил в то время, когда спрингфилдский этап борьбы еще не 
был закончен), но он его подпишет. Тогда мне останется только выиграть одно 
последнее сражение. Я должен объединить все чикагские трамвайные линии в одной 
системе управления. Я мог осуществить это лучше, чем кто-либо другой. А потом, 
если уж непременно нужно, чтобы город сам владел этим хозяйством, он может 
купить их у меня.

— И тогда? — спросила Беренис мягко, польщенная оказанным ей доверием.

— О, не знаю еще. Вероятно, поселюсь за границей. Моя судьба, мне кажется, не 
слишком занимает вас. Буду пополнять свою коллекцию…

— Ну, а если вы потерпите поражение?

— Это невозможно, — ответил он холодно. — Кроме того, при любых обстоятельствах 
мне хватит средств до конца жизни. Я уже устал слегка от всей этой кутерьмы.

Он улыбнулся, но Беренис видела ясно, что мысль о возможности поражения 
омрачила его. Его душа жаждала победы, победы во что бы то ни стало.

Этот разговор произвел сильное впечатление на Беренис — ведь имя Фрэнка 
Алджернона Каупервуда привлекало сейчас к себе всеобщее внимание. А тем 
временем пришли в действие и еще некие зловещие силы, и это тоже лило воду на 
его мельницу. Мало-помалу миссис Картер и Беренис стали замечать, что 
ультра-консервативные дома перестают посылать им приглашения. Беренис была 
слишком заметной фигурой, чтобы о ней можно было просто позабыть. Месяцев пять 
спустя после случая с Билзом Чэдси, на торжественном завтраке у Хэггерти, 
какой-то заезжий гость из Цинциннати указал миссис Хэггерти на Беренис: об этой 
особе, сказал он, начинают ходить странные слухи. Миссис Хэггерти написала 
друзьям в Луисвиль и получила требуемые сведения. А вскоре после этого 
состоялся званый вечер в честь первого выезда в свет Джеральдины Борджа, и 
Беренис — школьная подруга ее сестры — была странным образом забыта. Беренис не 
оставила этот случай без внимания. А затем и Хэггерти не включили ее, вопреки 
обыкновению, в число своих гостей на летний сезон. Их примеру последовали и 
Зиглеры и Деминги… Никто не позволил себе никаких оскорблений по ее адресу — ее 
попросту перестали приглашать. И, наконец, развернув как-то утром «Трибюн», 
Беренис прочла, что миссис Корскейден-Бэтджер отплыла на пароходе в Италию. Эта 
дама считалась ее лучшим другом, и вот она узнает об ее отъезде из газет! 
Беренис умела понимать без слов; она знала, откуда подуло на нее этим холодным