мистер Фишел лично просили меня побывать у вас. Если вы хотите, чтоб вас 
избрали мэром города Чикаго еще на два года, или если желаете уже в будущем 
году занять пост губернатора, пока не придет время выставить вашу кандидатуру 
на президентских выборах, — что ж, все зависит только от вас. Однако при этом я 
считал бы крайне неблагоразумным связываться сейчас с теми, кто проповедует 
идею муниципализации предприятий общественного пользования. Газеты в борьбе с 
Каупервудом затронули вопрос, которого отнюдь не следовало бы касаться.

Вскоре после этого к мэру явился мистер Эдуард Арнил, пользующийся весом в 
местном обществе, а за ним мистер Джейкоб Бутол, лидер демократов в 
Сан-Франциско. Оба хотели одного и того же и обещали мэру всяческую поддержку, 
если он последует их совету. Их сменила делегация, состоящая из влиятельных 
республиканцев Миннеаполиса и Филадельфии. И даже председатели 
«Лейк-Сити-Нейшнл» и «Прери-Нейшнл» — некогда ярые противники Каупервуда, 
почтили мэра своим посещением, дабы повторить то, что было уже не раз сказано 
до них. Все говорили одно и то же. Льюкаса взяло сомнение. Не рискует ли он 
своей политической карьерой? Стоит ли продолжать ставить палки в колеса 
Каупервуду? Выгодно ли теперь защищать интересы избирателей? Запомнятся ли его 
заслуги? Что, если газеты уступят, если их заставят пойти на попятный, как 
предрекал мистер Каркер? Какая неразбериха! В этих политических интересах сам 
черт ногу сломит!

— Ну что, Бесси, — спросил он вечером свою русоволосую, пышную красавицу-жену,
 — как бы ты поступила?

У Бесси были серые глаза и веселый нрав. Эта весьма практичная особа обладала 
колоссальным честолюбием, прекрасными связями и чрезвычайно гордилась высоким 
положением своего мужа. Она верила в его звезду. У мэра вошло в привычку 
советоваться с женой, когда на его пути возникали трудности.

— Вот что я тебе скажу, Уолли, — ответила Бесси. — Нужно уж, друг мой, 
держаться чего-нибудь одного. Мне думается, массы должны на этот раз взять верх.
 По-моему, газеты, наделав столько шума, уже не могут теперь забить отбой. Тебе 
вовсе незачем ратовать за национализацию или еще что-нибудь в этом роде — это 
было бы несправедливо по отношению к людям состоятельным. Но я бы стояла на том,
 что концессия на пятьдесят лет — это уж слишком. Пусть выплачивают сколько 
полагается городу и получают свои концессии без всяких взяток… Это-то уж они 
могут сделать! Я бы на твоем месте держалась прежней линии. Без поддержки 
избирателей ты же не можешь шагу ступить, Уолли. Без них ведь никак не 
обойдешься. Если ты потеряешь их доверие, никакие политические заправилы, да и 
никто на свете тебе не поможет.

Было ясно, что наступило время, когда с массами приходится считаться. Да, 
хочешь не хочешь, а считаться приходится!



60. ЛОВУШКА

Буря негодования, вызванная махинациями Каупервуда в Спрингфилде весной 1897 
года, бушевала без устали до самой осени, и газеты Восточных штатов день за 
днем освещали все ее перипетии.

«Фрэнк Алджернон Каупервуд — против штата Иллинойс» — так определила это 
единоборство одна из нью-йоркских газет. Всякая популярность обладает большой 
притягательной силой. На кого не произведет впечатления ореол известности, 
который окружает некоторых людей, придавая им особый блеск? Попалась на эту 
удочку и Беренис. Как-то раз чикагская газета, забытая Каупервудом на столе, 
привлекла ее внимание. В пространной редакционной статье перечислялись 
разнообразные преступления Каупервуда — в частности, его интриги в 
законодательных органах штата — и далее говорилось так: «Этот человек 
отличается врожденным, закоренелым, неистребимым презрением к массам. Люди для 
него лишь пигмеи, рабы, обреченные тащить на своем горбу величественный трон, 
на котором он восседает. Еще ни разу в жизни Фрэнк Каупервуд не снизошел до 
прямого и честного обращения к населению, когда ему нужно было что-либо от него 
получить. Так, в Филадельфии он стремился завладеть конкой мошенническим путем 
— через подкупленного им городского казначея. В Чикаго повторились те же 
попытки — с помощью взяток завладеть наиболее доходными предприятиями города, 
использовать их в своих корыстных целях, тогда как они должны были служить на 
благо общества. Фрэнк Алджернон Каупервуд не верит в силу народа, не возлагает 
на него никаких надежд. Общество для него — это только нива, с которой он хочет 
снимать обильную жатву. Он мысленно видит перед собой ряды согбенных спин: люди 
повержены на колени, в грязь. Они склонились ниц, припав лицом к земле, а он 
шагает по этим согбенным спинам — вперед, к господству. В тайниках своей души 
он не признает никого и ничего, кроме себя. Он сторонится масс, боясь, как бы 
нужда и нищета не отбросили на него мрачной тени, не потревожили его 
эгоистического благополучия. Фрэнк Алджернон Каупервуд не верит в народ!»

Это грозное обличение, прогремевшее в спрингфилдских газетах в момент, когда в 
законодательном собрании шли решающие бои, и подхваченное чикагской прессой, а