Дикеншитс провел рукой по широкому лысеющему лбу. Казалось, он что-то 
обдумывал… вероятно, какой-то новый, еще не использованный довод или способ 
воздействия.

— Что ж, господин губернатор, — сказал он, — так или иначе, позвольте мне 
поблагодарить вас за то, что вы любезно приняли и выслушали меня. Между прочим, 
я вижу — у вас тут довольно вместительный сейф. — Дикеншитс поднял с пола свой 
портфель. — Не разрешите ли вы мне оставить этот портфель у вас на сохранение 
денька на два. Я еду за город, а здесь кое-какие бумаги, которые мне бы не 
хотелось брать с собой. Не откажите запереть его в сейф, а я потом пришлю за 
ним.

— Охотно, — отвечал губернатор.

Он взял портфель, положил его на нижнюю полку и запер сейф. Обменявшись 
дружеским рукопожатием, губернатор и судья расстались. Губернатор вернулся к 
своим размышлениям, судья поспешил на поезд.

На следующее утро губернатор Суонсон снова сидел у себя в кабинете и снова с 
тоской думал о том, где ему раздобыть сто тысяч долларов, чтобы выплатить 
проценты по закладным и произвести ремонт дома. Словом, покрыть расходы по 
этому злополучному зданию, которое никак не оправдывало себя и поглощало все 
его доходы. Вдруг дверь кабинета распахнулась, и мальчик-рассыльный подал 
губернатору визитную карточку Фрэнка Алджернона Каупервуда. Губернатору еще 
никогда не приходилось с ним встречаться. Каупервуд вошел — бодрый, 
стремительный, энергичный. Губернатор подумал, что этот финансист похож на 
новый, только что отпечатанный доллар — так он был вылощен, опрятен, свеж.

— Губернатор Суонсон, если не ошибаюсь?

— Да, сэр!

Они посмотрели друг на друга испытующе и настороженно.

— Мое имя Каупервуд. Мне нужно сказать вам несколько слов. Много времени я у 
вас не отниму. Переливать из пустого в порожнее и заново приводить уже 
известные вам доводы я не стану. Мне достаточно того, что вы их знаете.

— Да, я имел вчера беседу с судьей Дикеншитсом.

— Вот именно. Теперь, поскольку вам все уже известно, разрешите мне затронуть 
еще один вопрос. Я знаю, что вы — человек сравнительно небогатый и все ваши 
средства вложены в этот дом. Я знаю также, что вы дважды пытались сделать заем 
в размере ста тысяч долларов и получили отказ, так как не могли предоставить 
никакого обеспечения, кроме этого дома, который уже заложен и перезаложен. Вам, 
я полагаю, известно, что те лица, которые борются против меня, борются и против 
вас. С их точки зрения — я негодяй, ибо я эгоист и честолюбец, иначе говоря — 
черствый материалист. Вы — хотя и не негодяй, но человек опасный, потому что вы 
идеалист. Подпишете вы этот законопроект или не подпишете, вам все равно не 
бывать больше губернатором штата Иллинойс, если людям, которые борются также и 
против меня, удастся, что вполне вероятно, одержать над вами победу.

Темные глаза губернатора загорелись. Он утвердительно кивнул.

— Господин губернатор, я пришел сюда, чтобы подкупить вас, если это мне удастся.
 Я не разделяю ваших идеалов. Я не верю, что в конечном счете от них может быть 
какой-нибудь прок. Вероятно, есть еще много такого, во что вы верите, а я нет. 
А жизнь, быть может, и совсем не похожа на то, как вы или я ее понимаем. 
Независимо от этого, вы вызываете во мне гораздо больше симпатии, чем 
большинство людей. Я готов одолжить вам сто тысяч долларов, так-как знаю, что 
вы сейчас в этом нуждаетесь, или двести, триста, четыреста тысяч — сколько 
потребуется. Вам нет нужды возвращать мне эти деньги, но, если хотите, можете и 
возвратить. Как вам будет угодно. В портфеле, который судья Дикеншитс оставил 
вчера в вашем сейфе, лежит триста тысяч долларов наличными деньгами. У 
Дикеншитса не хватило духу сказать вам об этом. Подпишите законопроект и дайте 
мне возможность одолеть моих врагов, которые мечтают сейчас одолеть меня. В 
дальнейшем я буду поддерживать вас всеми имеющимися в моем распоряжении 
средствами — и деньгами и влиянием — в любой политической кампании, в которой 
вы захотите принять участие, будь то выборы в сенат штата или в американский 
конгресс.

Глаза Каупервуда смотрели дружески, приветливо, как глаза преданной овчарки. 
Они светились пониманием, сочувствием, более того — в них было философское 
осознание недоступного ему душевного мира! Суонсон встал.

— Вы что же — открыто заявляете, что пришли меня подкупить? Так следует вас 
понимать? — спросил он и уже хотел было по привычке разразиться высокопарной 
обличительной тирадой, но вдруг почувствовал, что не может, хотя бы на минуту, 
не встать на точку зрения Каупервуда. Они шли разными путями, в разных