направлениях, но куда приведут их эти пути?

— Мистер Каупервуд, — продолжал губернатор, и глаза его заискрились, а гримаса, 
появившаяся на лице, сделала его похожим на выразительные лица Гойи. — Я должен 
был бы негодовать, но не могу. Я понимаю вашу точку зрения. Но, к сожалению, ни 
вам, ни себе помочь не в состоянии. Мои политические убеждения, мои идеалы 
вынуждают меня наложить вето на законопроект. Если я пожертвую ими, я должен 
поставить крест на своей общественной деятельности. Быть может, меня не изберут 
больше губернатором, но это не так уж важно. Я мог бы, конечно, воспользоваться 
вашими деньгами, но не сделаю этого. А теперь позвольте пожелать вам всего 
наилучшего.

Он не спеша подошел к сейфу, открыл его, вынул портфель и протянул Каупервуду.

— Вам придется взять это с собой, — сказал он.

Они молча посмотрели друг на друга с любопытством, смешанным с сожалением; один 
— отягощенный денежными, общественными и моральными заботами, другой — 
исполненный непоколебимой решимости не сдаваться, даже в случае поражения.

— Господин губернатор, — сказал в заключение Каупервуд самым любезным, веселым 
и безмятежным тоном, — вам еще предстоит увидеть, как другое законодательное 
собрание и другой губернатор подпишут интересующий меня законопроект. В 
нынешнюю сессию этого, по-видимому, не произойдет, но рано или поздно так будет.
 Я не сложу оружия, потому что считаю мое дело правым. Тем не менее, даже 
наложив вето, можете прийти ко мне, и я одолжу вам сто тысяч долларов, если у 
вас будет в них нужда.

Каупервуд ушел. Губернатор наложил вето на законопроект. Достоверно известно, 
что вслед за этим он занял у Каупервуда сто тысяч долларов, чтобы спасти себя 
от разорения.



56. ИСПЫТАНИЕ БЕРЕНИС

Когда весть о том, что губернатор Суонсон отказался подписать законопроект, а у 
законодательного собрания не хватило мужества провести его вопреки 
губернаторскому вето, достигла ушей Шрайхарта и Хэнда, они возликовали.

— Ну что, Хосмер, — сказал Шрайхарт, встретившись на следующий день со своим 
приятелем в их излюбленном клубе «Юнион-Лиг», — похоже, что мы в конце концов 
делаем некоторые успехи? А, как вам кажется? На этот раз нашему милейшему 
Каупервуду не удался его трюк?

И мистер Шрайхарт в каком-то почти исступленном восторге уставился на своего 
почтенного коллегу.

— Да, на сей раз не выгорело. Интересно, до чего он еще додумается?

— Не знаю, но, по-моему, больше ничего изобрести нельзя. Он понимает, конечно, 
что ему уже не возобновить своих концессий без солидной компенсации, которая 
неминуемо поглотит большую часть его прибылей, а тогда — прощай выпуск 
«Объединенных транспортных». На этот свой законопроект мистер Каупервуд 
потратил не меньше трехсот тысяч долларов, а чего он достиг? В следующий раз, 
если только я хоть что-нибудь в этом смыслю, новое законодательное собрание 
вообще поостережется связываться с ним. Не думаю, чтобы хоть кто-нибудь из 
спрингфилдских политиков отважился еще раз привлечь на себя огонь всех газет.

Шрайхарт изрекал все это важно, величественно, до крайности самодовольно, ведь, 
как-никак, а его идея — науськать на Каупервуда газеты

— начинала приносить плоды. Хэнд был настроен не столь оптимистично. По складу 
своего характера он склонен был считать преходящим любой успех и всегда 
опасался каких-либо новых подкопов и подвохов. Поэтому он выразил 
удовлетворение, но не уверенность. Быть может, Шрайхарт и прав, а быть может 
нет.


Поселившись в Нью-Йорке, Каупервуд с каждым днем ощущал все острее тщетность 
своих попыток добиться для Эйлин признания в свете. «Да и к чему это?» — не раз 
говорил он себе, оценивая ее суждения, поступки, наивные планы и мечты и 
невольно вспоминая вкус, грацию, такт, изысканность Беренис.

Он чувствовал, что Беренис могла бы искусно и тонко победить предубеждение, 
которое существовало против него в свете и наносило ему такой ущерб. Это — 
чисто женская задача, говорил он себе, и ничего ему не добиться, пока около 
него нет настоящей женщины.

А Эйлин, дивясь тому, что одного богатства может быть недостаточно для успеха,