— Сейчас я поймаю птичку.

— Что поймаете? — переспросил Каупервуд, поднимая голову и притворяясь, что не 
расслышал.

Он жадно следил за каждым ее движением. На ней было утреннее платье, все в 
оборках, как нельзя более подходящее для того воздушного мира, в котором она 
обитала.

— Птичку, — отвечала она, беззаботно тряхнув головой. — Ведь сейчас июнь, и 
воробьи уже учат своих птенцов летать.

Каупервуд, за минуту до того погруженный в финансовые расчеты, словно по 
мановению волшебной палочки перенесся в другой мир, мир, в котором птицы, трава 
и летний ветерок значили больше, чем кирпич и камень, векселя и акции. Он встал 
и пошел за нею следом по траве к зарослям ольхи, где воробьиха усердно 
показывала своему птенцу, как подняться в воздух. Беренис наблюдала эту сценку 
еще из окна своей комнаты. Внезапно Каупервуд почувствовал, сколь ничтожное 
место в мощном потоке бытия занимают его собственные дела, когда каждое 
создание исполнено неукротимой воли к жизни, которую так зорко подметила 
Беренис. А она уже бежала по лужайке за птенцом, вытянув вперед руки и 
временами грациозно пригибаясь к земле, но птенец, неловко трепыхаясь, все 
увертывался от нее. Вдруг Беренис словно нырнула в траву, потом обернулась к 
Каупервуду и с сияющим лицом воскликнула:

— Вот, поймала! Да он сражается со мной, посмотрите! Ах ты, моя прелесть!

Она держала птенца в горсти, так что головка его выглядывала между ее большим и 
указательным пальцами, и, смеясь, целовала его и поглаживала другой рукой. 
Беренис вовсе не так уж любила птиц, ее воодушевляла красота жизни и 
собственная красота. Услышав отчаянное чириканье вспорхнувшей на ветку 
воробьихи, она воскликнула:

— Ну чего ты расшумелась! Я его только на минутку взяла.

Каупервуд рассмеялся.

— Вполне понятно, что она волнуется, — сказал он.

— Она же отлично знает, что я ему ничего не сделаю, — возразила Беренис так 
горячо, точно слова ее не были шуткой.

— Неужели знает? — спросил Каупервуд. — Почему вы так думаете?

— Потому что так оно и есть. Они отлично понимают, когда их детям действительно 
грозит опасность.

— Да откуда же им знать? — не унимался Каупервуд, очарованный и увлеченный ее 
капризной логикой. Эта девушка была для него загадкой, он никогда не мог 
сказать, что она думает.

Беренис на мгновение остановила на нем взгляд своих холодных синих глаз.

— Неужели, по-вашему, у всех этих созданий только пять чувств? — Вопрос ее 
прозвучал мягко и совсем не укоризненно. — Нет, они все понимают. Вот и она 
поняла. — Беренис грациозным движением указала на дерево, в ветвях которого 
теперь царила тишина. Чириканье смолкло. — Поняла, что я не кошка.

И снова чарующая насмешливая улыбка пробежала по ее губам, собрала в морщинки 
нос и уголки глаз. Слово «кошка» прозвучало в ее устах как-то особенно 
выразительно и ласково. Каупервуд смотрел на нее, и ему казалось, что умнее ее 
он еще никого не видел. Вот женщина, которая могла бы завладеть всем его 
существом! Если он сумеет заинтересовать ее собой, ему понадобятся все его 
способности, все душевные силы. Какие у нее глаза — одновременно загадочные и 
ясные, приветливые и холодно-проницательные. «Да, — казалось, говорили эти 
глаза, — чтобы заинтересовать меня, нужно быть очень интересным!» А между тем 
она смотрела на него с искренним дружелюбием. Ее лукавая улыбка служила тому 
порукой. Да, это была не Стефани Плейто или Рита Сольберг. Он не мог просто 
поманить ее пальцем, как Эллу Хабби, Флоренс Кокрейн, Сесили Хейгенин. Это была 
женщина самобытная, с душой, открытой для романтики, для искусства, для 
философии, для жизни. Нет, завоевать ее не легко. А Беренис тем временем и сама 
стала все чаще думать о Каупервуде. Видно, он необыкновенный человек; так 
говорит ее мать, и газеты постоянно упоминают его имя, отмечают каждый его шаг.

Через некоторое время они снова встретились, на этот раз в Саутгэмптоне, куда 
она приехала с матерью. Каупервуд, Беренис и еще один молодой человек, некто 
Гринель, пошли купаться. День был изумительный. На востоке, на юге и на западе 
перед ними расстилалась испещренная рябью синяя морская ширь, слева в нее 
причудливо вдавался рыжеватый песчаный мыс. Когда Каупервуд увидел Беренис в 
голубом купальном костюме и купальных туфельках, его больно кольнула мысль о