— А не слишком ли ты этим увлекаешься, Эйлин? — спросил он как-то вечером, 
когда она залпом выпила стакан виски с содовой и сидела в каком-то отупении, 
разглядывая вышивку на скатерти.

— Конечно, нет, — ответила она, вспыхнув от досады и немного запинаясь.

— А что?

Эйлин и сама уже не раз думала, не испортит ли ей вино цвет лица. Ее красота — 
вот единственное, чем она еще дорожила.

— Да я все время вижу у тебя в комнате бутылку, вот и подумал, — может быть, ты 
сама не замечаешь, как много пьешь.

Зная ее обидчивость, он старался говорить как можно мягче.

— А если и так? — с сердцем отвечала она. — Какое это имеет значение? Я пью, а 
другие занимаются кое-чем похуже.

Такого рода шпильки доставляли ей удовлетворение так же, как и его расспросы: 
следовательно, она еще что-то значит для него. Да, она ему и сейчас еще не 
безразлична.

— Ну зачем так говорить, Эйлин? — сказал он. — Если тебе хочется иногда выпить 
— пожалуйста, я не возражаю. Впрочем, тебе, вероятно, все равно, возражаю я или 
нет. Но много пить, с твоей красотой, при твоем прекрасном здоровье, — просто 
грешно. Тебе это совсем не нужно, так ведь можно быстро скатиться бог знает 
куда. Никакой беды с тобой не стряслось. Мало ли женщин оказывалось в таком же 
положении! Уходить я от тебя не собираюсь, если ты сама этого не потребуешь, 
это я тебе сто раз говорил. Что поделаешь, все люди со временем меняются. 
Вероятно, и я кое в чем изменился, но это еще не причина, чтобы распускаться. И 
зря ты принимаешь это так близко к сердцу. В конце концов все может уладиться 
со временем.

Он говорил, почти не думая о своих словах, лишь бы успокоить ее.

— О! О! — Эйлин вдруг стала раскачиваться из стороны в сторону и плакать 
тяжелыми пьяными слезами, словно сердце у нее разрывалось на части. Каупервуд 
встал: ему было противно и жутко.

— Не подходи ко мне! — крикнула Эйлин, внезапно протрезвев. — Я знаю, что тебе 
нужно. Знаю, как ты печешься обо мне и моей красоте. Захочу пить

— и буду, и не то еще сделаю, если захочу. Это для меня облегчение, это мое 
дело, а не твое. — И назло ему она опять налила себе стакан и выпила.

Каупервуд внимательно поглядел на нее и сокрушенно покачал головой.

— Так не годится, Эйлин, — сказал он. — Прямо не знаю, что мне с тобой делать. 
Виски не доведет тебя до добра. От красоты твоей ничего не останется, и 
вдобавок на душе будет скверно.

— Ну и черт с ней, с моей красотой! — вспылила она. — Что мне дала эта красота?

Охваченная печалью и гневом, она вскочила из-за стола и выбежала из комнаты. 
Когда Каупервуд вошел через несколько минут к ней в спальню, она усердно 
пудрилась перед зеркалом. На туалете стоял наполовину опорожненный стакан виски 
с содовой. Странное чувство вины и бессилия овладело им.

Тревожась за Эйлин, он в то же время не переставал думать о Беренис, и надежды 
его то разгорались, то гасли. На его глазах эта необыкновенная девушка 
становилась яркой человеческой личностью. Во время последних встреч она, к его 
великой радости, уже не замыкалась в себе, а болтала с ним дружески, почти 
откровенно; она ведь вовсе не гордячка, думал он, а разумное, мыслящее существо,
 наделенное незаурядными способностями, и главное — тонкой артистической душой. 
Не зная никаких забот, она жила в ей одной ведомом возвышенном мире, порой 
погруженная в мечтательную задумчивость, порой с головой окунаясь в интересы 
того общества, частью которого она была и которое удостаивала своим вниманием, 
в той же мере, в какой оно удостаивало ее своим.

Как-то воскресным утром в конце июня, когда воздух в Поконских горах особенно 
прозрачен и там стоит необыкновенная тишина, Беренис вышла на веранду коттеджа, 
где сидел Каупервуд, просматривая финансовый отчет одной из своих компаний, и 
размышлял о делах — он приехал на несколько дней отдохнуть. Отношения их были 
теперь не столь далекими, как раньше, и она держалась в его присутствии 
непринужденно и весело. В общем он ей нравился. С неизъяснимо прелестной 
улыбкой, которая играла у нее на губах, собирая крошечные морщинки на носу и в 
уголках глаз, она сказала: