| |
Каупервуд знал, о чем она мечтает. Знал, какие мысли проносятся сейчас в ее
мозгу, и тщета ее надежд была для него очевидна. Жизненный опыт подсказывал ему,
что лишь исключительное стечение обстоятельств может открыть такой женщине,
как Эйлин, доступ в надменный высший свет. Но у него не хватало мужества
сказать ей об этом. Нет, ни за что на свете! Он не мог забыть, как однажды за
мрачной решеткой исправительной тюрьмы в Пенсильвании он плакал на плече у
Эйлин. Он не хотел быть неблагодарным, не хотел раскрывать ей свои затаенные
мысли и наносить еще новый удар. Пусть тешит мечтами о светских успехах свое
уязвленное тщеславие, пусть утешает ими свое наболевшее сердце, а ему этот дом
в Нью-Йорке позволит быть ближе к Беренис Флеминг. Можно сколько угодно
осуждать подобное криводушие, но нельзя отрицать, что оно составляет
характерную черту многих людей, и Каупервуд в данном случае не был исключением.
Он все видел, все учитывал и строил свои расчеты на простых человеческих
чувствах Эйлин.
46. ВЗЛЕТЫ И ПАДЕНИЯ
Многообразные любовные похождения Каупервуда порою так осложняли ему жизнь, что
он задавался вопросом, стоит ли игра свеч и можно ли в конце концов обрести мир
и счастье иначе, как в законном браке. Миссис Хэнд в разгаре скандала уехала в
Европу, но потом вернулась и теперь осаждала Каупервуда просьбами о свидании.
Сесили Хейгенин писала ему бесчисленные письма, в которых заверяла его в своей
неизменной преданности. Флоренс Кокрейн, даже и после того как Каупервуд к ней
охладел, упорно добивалась встречи с ним. К тому же Эйлин, запутавшаяся и
удрученная своими неудачами, начала искать утешения в вине. Крах ее отношений с
Линдом — она хоть и уступила его домогательствам, но страсть так и не согрела
ей сердца
— и равнодушие, с каким Каупервуд принял ее измену, ввергли Эйлин в то
подавленное состояние, когда человек начинает предаваться бесплодному
самоанализу, — состояние, которое у наиболее чувствительных или наименее
устойчивых натур нередко кончается алкоголизмом, а иногда и самоубийством. Горе
тому, кто отдает свое сердце иллюзии — этой единственной реальности на земле,
но горе и тому, кто этого не делает. Одного ждут разочарование и боль, другого
— запоздалые сожаления.
После отъезда Линда в Европу, куда Эйлин отказалась за ним последовать, она
завела роман со скульптором по имени Уотсон Скит, человеком очень
незначительным. Единственный наследник председателя правления крупнейшей
мебельной компании, он, в отличие от большинства художников, принадлежал к
состоятельному кругу, но по стопам отца идти не пожелал. Скит учился за
границей и вернулся в Чикаго с намерением насаждать искусство на Западе. Это
был рослый, полнотелый блондин, державшийся с какой-то безыскусственной
наивностью, которая и пленила Эйлин. Они встретились в мастерской у Риза
Грайера. После отъезда Линда Эйлин чувствовала себя заброшенной и, больше всего
на свете страшась одиночества, сблизилась со Скитом, но связь эта оказалась
безрадостной. Эйлин так и не могла отрешиться от прежнего своего идеала, от
настойчивой потребности все мерить мерой первой любви и первого счастья. Кому
не знакомо мертвящее дыхание памяти о лучших днях! Оно удушает мечту настоящего,
встает перед нами подобно призраку на пиршестве и пустыми глазницами
иронически озирает наш жалкий праздник. Возможное, но не свершившееся в ее
жизни с Каупервудом неотступно преследовало Эйлин. Если раньше она только
изредка закуривала сигарету, то теперь стала страстной курильщицей. Если она
любила иногда выпить бокал хорошего вина, коктейль, рюмку коньяку с содовой, то
теперь пила только коньяк или, еще чаще, новомодную смесь — виски с содовой,
называемую «хайбол», — пила стакан за стаканом с жадностью, которая показывала,
что вкуса напитка она попросту не замечает. Впрочем, пьяница всегда ищет в вине
забвенья, а не вкусовых ощущений. Эйлин не раз замечала, когда ей случалось
после ссоры с Линдом или в припадке уныния выпить виски с содовой, что ее
охватывает приятная теплота и какое-то блаженное безразличие. Горе словно
улетучивалось. Она плакала, но это были сладостные, облегчающие душу слезы. Ее
печаль начинала походить тогда на бесплотные туманные видения, которые навещают
нас во сне: они обступали ее, вились вокруг, но существовали вне ее, и она как
бы со стороны смотрела на них. Порой и она сама и эти призрачные тени ее
печалей (ибо Эйлин и себя видела словно в искажающем образы сновидении)
представлялись ей существами из мира, где нет полного забвения, но нет и
нестерпимых душевных мук. Старое испытанное средство от всех бед — алкоголь —
нашел в ней верную почитательницу. После того как Эйлин случайно убедилась, что
спиртное утишает, или, вернее, притупляет боль, она стала все чаще прибегать к
нему. Почему бы ей не пить, если это приносит облегчение от нравственных и
физических страданий? Никаких дурных последствий она пока не замечала. И потом
ведь она очень сильно разбавляет виски водой. Оставаясь дома одна, Эйлин по
нескольку раз в вечер наведывалась в буфетную, где хранились ликеры и виски, и
приготовляла себе свою любимую смесь, а не то приказывала лакею принести ей в
спальню поднос с бутылкой виски и сифон с содовой водой. Каупервуд, постоянно
видя у Эйлин этот поднос и заметив, что она помногу пьет за обедом и ужином,
счел нужным ее предостеречь.
|
|
