же ему теперь делать? Почему так жестока жизнь? Так беспощадна! Рушится его 
домашний очаг, его политическая карьера — рушится все. Как может он подписать 
постановление о выдаче концессии Каупервуду? Это же безнравственно, бесчестно, 
это скандал на весь город! Каупервуд — известный мошенник, посягающий на 
народное достояние. Но как же, как отказать ему, если миссис Брэндон, 
обольстительная и не слишком щепетильная миссис Брэндон, оказалась его 
союзницей? Ах, если бы увидеться с ней! Он стал бы ее просить, молить, 
заклинать… Но миссис Брэндон и след простыл. Вот уже несколько месяцев, как о 
ней ни слуху ни духу. Может быть, пойти к Хэнду и покаяться ему во всем? Но 
Хэнд такой же, как все, — суровый, черствый моралист. О боже мой, боже мой! И 
мистер Сласс вздыхал, стонал, ужасался, сознавая всю безнадежность своего 
положения.

Горе жалкому грешнику, попавшему в тиски беспощадного кодекса морали. Живи 
мистер Сласс в другой стране или в другое время, его положение, быть может, 
было бы не столь отчаянно и безнадежно, а торжество Каупервуда — не столь полно.
 Но он жил в Соединенных Штатах Америки, он жил в Чикаго и знал, что здесь все 
силы лицемерия, показной добродетели, условной ханжеской морали дружно 
объединятся против него. Что подумают заправилы «Лейк-Сити Нейшнл»? Что 
подумает пастор? Что подумает Хэнд, и все его «высоконравственные» сподвижники? 
Да, вот оно — страшное, неотвратимое возмездие тому, кто свернул с пути 
истинного.

Долго, в метель и стужу, блуждал мистер Сласс по чикагским улицам, кляня себя 
на чем свет стоит, а Каупервуд сидел за своим письменным столом, подписывал 
бумаги и, задумчиво поглядывая на тлеющие в камине угли, задавал себе время от 
времени вопрос: сочтет ли уважаемый мэр нужным явиться к нему, или нет? Наконец 
в четыре часа дверь кабинета отворилась, и безупречно вышколенная секретарша 
возвестила прибытие мистера Чэффи Зейера Сласса. Мистер Сласс возник в дверях — 
унылый, подавленный, растерянный, совсем не похожий на того самоуверенного 
джентльмена, который так надменно разговаривал по телефону пять-шесть часов 
назад. Стужа, ненастье и неотвязная мысль о невозможности примирить 
непримиримое сильно повлияли на состояние его духа. Достопочтенный мэр был 
бледен; походка его сделалась неуверенной. Душевные потрясения обладают 
свойством как бы придавливать человека к земле, и мистер Сласс в эту тягостную 
для него минуту стал словно бы ниже ростом и даже как будто тоньше, легковесней.
 Каупервуд не раз видел этого человека в различных общественных местах, а 
преимущественно — на трибунах, но впервые встречался с ним лицом к лицу. Когда 
встревоженный мэр перешагнул порог, Каупервуд поднялся и учтиво пододвинул ему 
стул.

— Присаживайтесь, мистер Сласс, — сказал он любезно. — Пренеприятная сегодня 
выдалась погодка. Вы хотите, вероятно, продолжить наш утренний разговор?

Не следует думать, что сердечный тон этих слов был наигранным. Бить лежачего 
было не в правилах Каупервуда, несмотря на все вероломство и коварство его 
натуры. В момент своего торжества над врагом он всегда бывал мягок, любезен, 
великодушен, а в иных случаях даже исполнен сочувствия, как, например, сейчас, 
и это отнюдь не было притворством.

Мистер Сласс снял свою высокую конусообразную шляпу и произнес напыщенно и 
высокопарно, ибо такова была его манера изъясняться, и он не изменил ей даже в 
эту столь трудную минуту:

— Вы видите, я здесь — перед вами, мистер Каупервуд. Что потребуете вы от меня 
теперь, что должен я сделать?

— Ничего чрезмерного, уверяю вас, мистер Сласс, — поспешил заверить его 
Каупервуд. — Мне уже давно хотелось потолковать с вами по-деловому с глазу на 
глаз, а так как сегодня утром вы были не слишком приветливы, то мне пришлось 
прибегнуть к некоторому нажиму, чтобы добиться беседы с вами. Прошу вас прежде 
всего не думать, что я хочу в какой бы то ни было мере повредить вам. Я пока 
что не имею намерения опубликовывать вашу переписку с миссис Брэндон. (С этими 
словами Каупервуд выдвинул ящик стола и достал оттуда связку писем, при виде 
которой злосчастного мэра бросило в холодный пот, ибо он сразу узнал свои 
страстные послания к прекрасной Клаудии, превратившиеся ныне в неопровержимую 
улику против него.) Я вовсе не собираюсь, — продолжал Каупервуд, — ни губить 
вашу карьеру, ни принуждать вас к каким-то решениям, несовместимым с вашими 
убеждениями. Письма эти попали ко мне случайно. Я не охотился за ними. Но раз 
уж они в моих руках, я счел возможным упомянуть о них, полагая, что это может 
послужить поводом для нашей встречи и, быть может, залогом дальнейшего согласия 
между нами.

Говоря так, Каупервуд даже не улыбнулся. Спокойно и задумчиво перебирая в руках 
письма, он смотрел на мистера Сласса, словно приглашая мэра убедиться в их 
подлинности и в том, что разговор идет не в шутку, а всерьез.

— Так, — с трудом вымолвил мистер Сласс. — Я понимаю.

Он не мог оторвать глаз от писем — эта небольшая связка выглядела чрезвычайно