внушительно. Каупервуд скромно смотрел в сторону. Мистер Сласс с усилием 
перевел взгляд на свои ботинки, затем уставился в пол. Он нервно хрустнул 
пальцами, потер колени…

Каупервуд видел, что достопочтенный мэр находится в состоянии полнейшей 
растерянности. Зрелище было и смешное и жалкое.

— Полно же, полно, мистер Сласс, — сказал он мягко. — Не падайте духом. Все это 
не так ужасно, как вам кажется. Поверьте, я не потребую от вас ничего такого, 
чего бы вы сами, по зрелом размышлении, не могли признать справедливым. Вы — 
мэр города Чикаго. Я — один из его граждан. Я хочу только, чтобы вы не вели со 
мной нечестной игры, и прошу дать мне слово, что с нынешнего дня вы не будете 
принимать участия в борьбе, которая ведется против меня из зависти и личной 
вражды. Если уж ваши убеждения почему-то не позволяют вам пойти навстречу моим 
законным требованиям о получении дополнительных концессий, то вы по крайней 
мере не должны так ретиво обрушиваться на меня и на мои концессии в печати. Я 
положу эти письма в сейф, где они будут храниться до следующих выборов; затем я 
их уничтожу. Я не питаю лично к вам никакой неприязни, ни малейшей. Я не требую 
даже, чтобы вы санкционировали выдачу мне концессии на постройку надземной 
железной дороги, если муниципалитет примет такое решение. Все, о чем я вас 
прошу, — это воздержаться от науськивания на меня населения — в особенности, 
если муниципалитет найдет возможным решить вопрос в мою пользу, невзирая на 
ваше вето. Приемлемы для вас такие условия?

— Но что скажут мои друзья? Что скажет общественность? Республиканская партия? 
Разве вы не видите, что от меня ждут, чтобы я повел против вас широкую 
кампанию? — в полном отчаянии воскликнул мистер Сласс.

— Нет, не вижу, — сухо возразил Каупервуд. — И, кроме того, кампанию можно 
вести и так и этак. Выступая с речами, не вкладывайте в них столько жара. А 
главное — повидайтесь-ка с моими поверенными и впредь не отказывайте им в 
приеме, когда они будут наведываться к вам. Судья Дикеншитс человек 
справедливый и толковый. Ну и генерал Ван-Сайкл тоже. Почему бы вам не 
пользоваться время от времени их советами? Совсем не обязательно, конечно, 
встречаться с ними открыто, все это можно устроить так, чтобы ничто не 
бросалось в глаза. Вы увидите, что оба они могут оказаться вам очень полезны.

И Каупервуд подарил мэра милостивой и ободряющей, почти отеческой улыбкой. А 
Чэффи Зейер Сласс, видя, как все его честолюбивые мечты разлетаются прахом, 
сидел перед ним в мучительном раздумье, растерянный, жалкий и беспомощный.

— Хорошо, — сказал он наконец, лихорадочно потирая руки. — Я должен был этого 
ждать. Должен был знать заранее. Что ж, другого выхода нет… — И, едва сдерживая 
непрошенные слезы, внезапно прихлынувшие к глазам, достопочтенный мэр взял свою 
шляпу и покинул комнату. Излишне упоминать, что его проповеди против Каупервуда 
замолкли с этого часа раз и навсегда.



45. НОВЫЕ ГОРИЗОНТЫ

В результате всех этих событий Каупервуд проникся таким чувством превосходства, 
какого никогда раньше не испытывал. Еще недавно он допускал, что враги могут 
одержать верх над ним, — отныне его путь был свободен от препятствий. Состояние 
его достигло кругленькой суммы в двадцать миллионов. Он владел крупнейшим 
собранием картин во всех Западных штатах, а если не считать публичных галерей, 
то, пожалуй, и во всей Америке. Он уже начал рассматривать себя как фигуру 
общеамериканского, а может быть и международного масштаба. И, однако, он все 
яснее чувствовал, что какие бы финансовые победы он в конечном счете ни одержал,
 двери чикагского общества никогда не откроются ни для него, ни для Эйлин. 
Слишком много наделал он шума своими делами, слишком многих оттолкнул от себя. 
Он по-прежнему был тверд в своем намерении удержать в руках все чикагские 
городские железные дороги; в успехе он не сомневался. Но уже во второй раз в 
жизни его терзала мысль, что, поддавшись увлечению, он опять женился неудачно, 
и не видел возможности исправить эту ошибку. Каковы бы ни были недостатки Эйлин,
 в характере ей отказать нельзя — она не будет такой покладистой и смиренной, 
как его первая жена. Кроме того, он считал, что все-таки многим ей обязан. 
Чувство к ней еще не вполне угасло в сердце Каупервуда, хотя она уже не тешила 
его тщеславия, не влекла и не соблазняла его так, как в прошедшие годы. Он, 
конечно, причинил ей немало горя, но и она слишком уж строго его судила. Он 
готов был ей сочувствовать, каяться в том, что так изменились его чувства к ней,
 но что было делать? Совладать с собой он не мог, так же как не могла и Эйлин.

Положение осложнялось еще тем, что за последнее время мысли Каупервуда все чаще 
обращались к Беренис Флеминг. С тех пор как он познакомился с ее матерью и 
увидел портрет Беренис, в душе его начала разгораться беспокойная страсть к 
этой девушке — а ведь они еще не обменялись ни единым взглядом, ни единым 
словом. Но есть на свете нечто неизменное, имя чему красота; она может быть 
облачена и в лохмотья философа, и в шелка и атласы избалованной кокетки. 
Отблеск этой красоты, не зависящей ни от пола, ни от возраста, ни от богатства,