— Совершенно верно, — надменно отвечал мистер Сласс. — Не получит.

— Не кажется ли вам, мистер Сласс, несколько поспешным и преждевременным 
бороться с тем, что относится пока лишь к области слухов? (Каупервуд, внутренне 
усмехаясь, играл с мистером Слассом, как кот с легкомысленной, зазевавшейся 
мышью.) Я бы хотел побеседовать с вами, прежде чем вы сделаете какой-либо 
непоправимый шаг. Может случиться, что, выслушав мои доводы, вы уже не будете 
так агрессивно настроены. Я ведь не раз направлял к вам кое-кого из моих друзей,
 но вы, как видно, не сочли возможным принять их.

— Нет, не счел, — все так же надменно произнес мистер Сласс. — Не забывайте, 
мистер Каупервуд, что я человек занятой. А кроме того, я положительно не вижу, 
в чем я мог бы пойти навстречу вашим желаниям. И по своему характеру, и по 
своим нравственным воззрениям я не могу не быть решительным противником того, к 
чему направлена вся ваша деятельность, ибо моя деятельность преследует как раз 
противоположные цели. Не думаю, чтобы нам с вами удалось найти общий язык. 
Откровенно говоря, я уверен, что ничем не смогу быть вам полезен.

— Позвольте, позвольте, одну минуту, уважаемый господин мэр, — любезно и 
торопливо проговорил Каупервуд, боясь, как бы мистер Сласс не повесил трубку — 
так снисходительно высокомерен был его тон. — Я, со своей стороны, полагаю, что 
мы с вами все-таки найдем общий язык, хотя сейчас вам это и кажется невероятным.
 Быть может, вы не откажетесь позавтракать сегодня у меня, а не то, если хотите,
 я могу приехать к вам: домой или в канцелярию, как вам будет угодно. Нам с 
вами необходимо кое о чем потолковать, и, согласившись на это хотя бы просто из 
любезности, вы вскоре убедитесь, что поступили весьма благоразумно.

— У меня нет времени завтракать сегодня с вами, — отвечал мистер Сласс.

— И принять вас у себя я тоже не могу. Я слишком занят. И, кроме того, должен 
вам сказать, что я вообще не склонен вести какие-либо секретные переговоры с 
глазу на глаз ни с вами, ни с вашими агентами. А если вы все-таки сочтете 
нужным посетить меня, то имейте в виду, что вам придется разговаривать со мной 
при свидетелях.

— Отлично, — весело отвечал Каупервуд. — Я не потревожу вас своим посещением, 
мистер Сласс. Но если вы не навестите меня сегодня до пяти часов вечера, то 
завтра вам будет предъявлено обвинение в нарушении обещания сочетаться законным 
браком с некоей миссис Брэндон, и ваши письма, адресованные этой особе, станут 
достоянием гласности. Я хочу напомнить вам, что каждый день приближает нас к 
новым выборам, и Чикаго, вероятно, предпочтет иметь своим мэром человека, чья 
нравственность соответствует его показной добродетели. Всего наилучшего.

Мистер Каупервуд с треском повесил трубку, а мистер Сласс остался сидеть словно 
пригвожденный к месту, мертвенная бледность разлилась по его лицу. Миссис 
Брэндон?! Нежная, очаровательная миссис Брэндон? Такая сдержанная, такая 
благоразумная и так коварно покинувшая его? Возможно ли, чтобы она стала 
преследовать его судом? И за что? За то, что он якобы нарушил обещание жениться 
на ней? И как могли его письма попасть в руки Каупервуда? Бог ты мой — эти 
умильные влюбленные письма! А что, если узнает жена? Дети? Или чего доброго, — 
весь приход, во главе с этим ужасным, похожим на филина пастором! Да что там — 
весь Чикаго узнает! Чикаго, где полным-полно ханжей, святош, моралистов, 
блюстителей нравственности! Внезапно ему пришло в голову, что миссис Брэндон 
никогда не писала ему, раз только какую-то ничего не значащую записку. По 
правде говоря, ему ведь ничего о ней не известно.

Достопочтенному мэру припомнился вдруг жесткий, испытующий взгляд холодных 
голубых глаз миссис Сласс, и, вскочив со стула, он в порыве душевной муки 
глубоко запустил пальцы в волосы и долго стоял так, тупо уставясь в пол. Потом 
нервно стиснул руки, хрустнув суставами, и подошел к окну. Он думал о том, что 
в соседней комнате есть отводная трубка, и старался угадать — подслушивала ли, 
по своему обыкновению, его разговор секретарша — молоденькая богобоязненная 
пресвитерианка, или нет. О, как печальна, как полна превратностей жизнь! Если 
на Северной стороне узнают эту историю — узнает Хэнд, узнает молодой 
Мак-Дональд, узнают газеты, — станут ли они защищать его? Нет, не станут. 
Проведут ли они его еще раз в мэры? Нет, никогда! Кому охота голосовать за него,
 когда во всех церквах только и слышишь, как громят прелюбодеяние и 
фарисейство? Господи ты боже мой! Что же теперь делать! И всего хуже, что его 
ведь так уважают в Чикаго, почитают за образец! А этот дьявол Каупервуд вдруг 
выскочил со своим разоблачением, и как раз в такую минуту, когда он уже считал 
свое положение вполне упроченным. И он, как на грех, был еще так нелюбезен с 
ним. Что, если Каупервуд решит отомстить ему за грубость?

Мистер Сласс вернулся к своему креслу, но не мог усидеть в нем и минуты. Он 
подошел к вешалке, снял пальто, повесил его обратно, снова снял, взял 
телефонную трубку, сказал секретарше, что сегодня никого больше принимать не 
будет, и вышел из кабинета через боковую дверь. Устало сгорбившись, брел он по 
Северной Кларк-стрит, глядя на уличную сутолоку, на грязную реку, с бесконечной 
вереницей судов, на дымное небо и серые здания и недоуменно спрашивал себя: что