вам букет. Это, конечно, не разрешается, но что могут со мной сделать? 
Исключить из пансиона? А я только этого и хочу.

— Беренис! Поди сюда! — в испуге закричала миссис Картер.

Но та уже ускользнула, легко и грациозно прошуршав оборками.

— Ну, как вы ее находите? — спросила миссис Картер, оборачиваясь к своему другу.


— Молодость. Одаренность. Силы брызжут через край — да мало ли еще что. Мне 
кажется, нет никаких оснований за нее тревожиться.

— Ах, если б только я могла убрать все препятствия с ее пути!

Беренис уже снова появилась в дверях: прелестная модель для художника. В руках 
у нее были розы и душистый горошек, — она безжалостно нарвала их целую охапку.

— Как ты своевольна, Беренис! — притворно сердито воскликнула мать. — Придется 
теперь объясняться с твоими наставницами. Ну что мне с ней делать, мистер 
Каупервуд?

— Заковать в цепи из роз и отослать на остров Цитеры, — отвечал Каупервуд, 
который посетил однажды этот романтический остров и знал его историю.

Беренис взглянула на него.

— Как мило вы сказали! — воскликнула она. — Мне даже хочется подарить вам за 
это цветок. Да, придется, — и она протянула ему розу.

Каупервуд подумал: «Как она меняется!» Когда эта девочка неслышно скользнула в 
комнату всего несколько минут назад, она казалась примерной скромницей — едва 
взглянула в его сторону. Но такова особенность тех, что родятся актрисами. А 
Каупервуд, наблюдая за Беренис, приходил к выводу, что она прирожденная актриса,
 тонкая, капризная, надменно-равнодушная. Она смотрит на мир свысока и ждет, 
что он, подобно комнатной собачонке, во всем будет ей повиноваться, будет 
стоять перед ней на задних лапках и просить подачки. Какой капризный и 
очаровательный характер! Как жаль, что жизнь не позволит ей безмятежно цвести в 
этом волшебном саду, созданном ее воображением! Как жаль, как жаль!



42. ФРЭНК АЛДЖЕРНОН КАУПЕРВУД В РОЛИ ОПЕКУНА

Прошло немало времени, прежде чем Каупервуд снова увидел Беренис. На этот раз 
встреча произошла в горах Поконо, на даче миссис Картер, куда он приехал на 
несколько дней. Это был идиллический уголок; домик стоял на горном склоне, в 
трех-четырех милях от Струдсбурга, среди живописных холмов, которые, по мнению 
миссис Картер, издали, с веранды ее дома, были похожи то ли на стадо слонов, то 
ли на караван верблюдов. Некоторые из этих величавых, поросших зеленью холмов 
достигали почти двух тысяч футов в вышину. В глубине долины, открытая для глаз 
более чем на милю, вилась белая пыльная дорога, спускавшаяся к Струдсбургу. 
Когда миссис Картер жила в Луисвиле, она могла себе позволить держать на даче 
летом садовника, и он разбил цветник на лужайке перед домом, полого сбегавшей с 
холма. У Картеров была хорошая лошадка, которую запрягали в нарядный новый 
кабриолет, а помимо того и у Ролфа и у Беренис имелись модные низкоколесные 
велосипеды — последняя новинка, вытеснившая старую разновидность велосипеда с 
высокими колесами. Затем у Беренис были еще рояль, этажерка с нотами — 
классические музыкальные пьесы и модные песенки, — полка с ее любимыми книгами, 
краски, холст и палитра, всевозможные гимнастические снаряды и несколько 
греческих хитонов, сшитых по ее собственным рисункам, а к ним сандалии и 
повязки для волос. Беренис была ленивое, мечтательное, чувственное создание! 
Она проводила дни в пустых грезах, рисуя себе свои будущие победы в свете, 
близкие и все еще далекие, а остальное время отдавала тем светским развлечениям,
 которые были ей доступны уже теперь. Да, такие холодно-расчетливые и 
своенравные девицы, как Беренис Флеминг, встречаются не на каждом шагу! В ней с 
семнадцати лет каким-то непостижимым путем происходил процесс духовного 
приспособления; она уже очень хорошо знала, как нужно выбирать себе друзей и 
как важно уметь скрывать свои истинные чувства и намерения. И все же в душе она 
не была просто бездушной и расчетливой маленькой карьеристкой. Многое в ее 
жизни и в жизни ее матери оставило тревожный след в душе Беренис. Она помнила 
страшные ссоры между матерью и отчимом, свидетельницей которых была еще в 
раннем детстве, от семи до одиннадцати лет. Отчим напивался до бесчувствия, до 
белой горячки. В памяти Беренис еще были живы бесконечные переезды из города в 
город, из дома в дом, мрачные, унылые перипетии безрадостного детства. Она 
росла впечатлительным ребенком. Некоторые происшествия с особенной силой 
врезались ей в память. Однажды отчим в присутствии ее и гувернантки пинком ноги 
перевернул стол и, с дьявольской ловкостью подхватив падавшую лампу, швырнул ее 
в окно. Во время одного из таких приступов ярости он схватил Беренис за плечи и 
с силой отбросил от себя, прорычав в ответ на испуганные вопли окружающих: