Каупервуд впервые узрел воочию эту Цирцею — дочь столь незадачливой матери, 
когда приехал весной в Нью-Йорк, через год после того, как он свел знакомство с 
миссис Картер в Луисвиле. Беренис должна была выступать на торжественном 
празднике, устраиваемом пансионом Брустер в честь окончания учебного года, и 
миссис Картер решила поехать в Нью-Йорк в сопровождении Каупервуда. В Нью-Йорке 
Каупервуд остановился в роскошном отеле «Незерленд», а миссис Картер — в 
значительно более скромном «Гренобле», и они вместе отправились навестить этот 
перл творения, чей запечатленный образ уже давно украшал одну из комнат 
чикагского особняка. Их ввели в мрачноватую приемную пансиона, и почти тотчас в 
дверь скользнула Беренис — тоненькая, стройная, восхитительно грациозная. 
Каупервуд тут же с удовлетворением отметил, что она воплощает в себе все, что 
обещал ее портрет. Ее улыбка показалась ему загадочной, лукавой, насмешливой и 
вместе с тем еще совсем детской и дружелюбной. Едва удостоив Каупервуда 
взглядом, Беренис подбежала к матери, простирая вперед руки неподражаемо 
пластичным, хоть и несколько театральным жестом, и воскликнула, тоже несколько 
манерно, но с искренней радостью:

— Мама, дорогая! Наконец-то вы приехали! Я думала о вас сегодня все утро и 
боялась, что вы не приедете, — ваши планы так часто меняются. Я даже видела вас 
сегодня во сне!

Она все еще носила полудлинные платья: ее нарядная юбочка из модного шуршащего 
шелка только чуть прикрывала края ботинок. Вопреки правилам пансиона от нее 
исходил тонкий запах духов.

Каупервуд видел, что миссис Картер немного нервничает — отчасти от сознания 
превосходства Беренис, отчасти из-за его присутствия здесь, — но в то же время 
гордится дочерью. Вместе с тем он заметил, что Беренис уголком глаза следит за 
ним. Впрочем, одного быстрого взгляда, которым она его окинула, было для нее 
достаточно: она сразу, и довольно точно, определила его характер, возраст, 
воспитание, общественное и материальное положение… Ни на секунду не усомнившись 
в правильности своих выводов, Беренис отнесла Каупервуда к разряду тех 
преуспевающих дельцов, которых, как она заметила, было немало среди знакомых ее 
матери. О своей матери Беренис думала часто и с любопытством. Большие серые 
глаза Каупервуда понравились девушке; она прочла в них волю, жизненную силу; их 
испытующий взгляд, казалось ей, с быстротой молнии оценил ее. Несмотря на свою 
молодость, Беренис мгновенно почувствовала, что Каупервуд любит женщин и что, 
наверное, он находит ее очаровательной. Но уделить ему хоть чуточку больше 
внимания было не в ее правилах. Она предпочла видеть перед собой только свою 
милую маму.

— Беренис, — деланно небрежным тоном сказала миссис Картер, — познакомься с 
мистером Каупервудом.

Беренис обернулась и на какую-то долю секунды остановила на нем смелый, 
открытый и чуть-чуть снисходительный взгляд, идущий из самой глубины ее синих 
глаз. «Цвета индиго», — невольно подумал Каупервуд.

— Ваша матушка не раз рассказывала мне о вас, — сказал он улыбаясь.

Не говоря ни слова, но и без тени замешательства, она отняла у него свою тонкую,
 прохладную руку, гибкую и податливую, как воск, и снова повернулась к миссис 
Картер. Каупервуд, по-видимому, не представлял для нее никакого интереса.

— Что ты скажешь, детка, если я на будущую зиму переселюсь в Нью-Йорк?

— спросила миссис Картер, после того как они с дочерью обменялись еще 
несколькими довольно банальными фразами.

— О, это будет чудесно, я бы так хотела пожить дома. Этот дурацкий пансион 
ужасно мне надоел.

— Беренис, как можно! Мне казалось, что тебе нравится здесь!

— Я ненавижу пансион — тут такая отчаянная скука. И все эти девчонки нестерпимо 
глупы.

Миссис Картер выразительно подняла брови и взглянула на своего спутника, как бы 
говоря: «Ну, что вы на это скажете?» Каупервуд спокойно стоял поодаль, считая 
неуместным высказывать сейчас свое мнение. Он видел, что миссис Картер в 
разговоре с дочерью держится крайне неестественно, что она, словно на сцене, 
играет роль снисходительно-величавой светской дамы. Быть может, виной тому был 
беспорядочный образ жизни, который она вела и вынуждена была скрывать. Беренис 
же держалась совершенно непринужденно. Тщеславие, самоуверенность и сознание 
своего превосходства — все было естественно в ней.

— У вас здесь премилый сад, я вижу, — заметил Каупервуд, приподнимая штору и 
глядя на клумбы с цветами.

— Да, наш цветник довольно красив, — отозвалась Беренис. — Подождите, я нарву