изменилось. — Прошу тебя, не начинай ту старую песню. Мне она давно надоела. Я 
знаю, как ты развлекаешься на стороне. Знаю и про миссис Хэнд. Это можно было 
понять даже из газет. За целую неделю ты только раз появился дома вечером, да и 
то на несколько минут. Молчи, молчи! Не пытайся снова обманывать меня. Я давно 
все про тебя знаю. Знаю и про последнее твое увлечение. Так что уж, будь добр, 
не жалуйся и не укоряй меня, если и я начну интересоваться другими, потому что 
так оно и будет, можешь не сомневаться. Ты сам знаешь, что никто, кроме тебя, в 
этом не виноват, и нечего упрекать меня. Это ни к чему. Я не намерена больше 
делать из себя посмешище. Я уже говорила тебе это не раз. Ты не верил, но я 
докажу. Я говорила, что найду кого-нибудь, кто не будет так пренебрегать мною, 
как ты, и найду, увидишь, долго, ждать тебе не придется. Сказать по правде, я 
уже нашла.

Услышав это заявление, Каупервуд окинул Эйлин холодным, осуждающим взглядом. 
Впрочем, в этом взгляде можно было уловить и сочувствие, но Эйлин с вызывающим 
видом вышла из комнаты, прежде чем Каупервуд успел произнести хоть слово, и 
через несколько минут до его слуха донеслись снизу из гостиной звуки «Второй 
венгерской рапсодии». Эйлин играла страстно, с необычным проникновением, 
изливая в музыке свое горе и смятение. Каупервуда охватила злоба при мысли о 
том, что это смазливое ничтожество, этот светский хлыщ Польк Линд мог покорить 
Эйлин… Но… что ж тут поделаешь? Как видно, это должно было случиться. Он не 
имеет права упрекать ее. И тут же воспоминания о прошлом нахлынули на него и 
пробудили в нем искреннюю печаль. Ему припомнилась Эйлин школьницей в красном 
капюшоне… Эйлин верхом, в коляске… Эйлин в доме ее отца в Филадельфии. Как 
беззаветно любила его тогда эта девочка, как слепо, без оглядки! Возможно ли, 
чтобы она стала так равнодушна, совсем охладела к нему? Возможно ли, чтобы ее и 
вправду сумел увлечь кто-то другой? Каупервуду было трудно освоиться с этой 
мыслью.

В тот же вечер, когда Эйлин спустилась в столовую в зеленом шелковом, 
отливавшем бронзой платье, с тяжелым золотым венцом уложенных вокруг головы кос,
 Каупервуд против воли залюбовался ею. В ее глазах было раздумье, и нежность (к 
кому-то другому — почувствовал он), и молодой задор, и нетерпенье, и вызов. И у 
Каупервуда мелькнула мысль о том, как самоуправно властвуют над людьми любовь и 
страсть. «Все мы — рабы могучего созидательного инстинкта», — мелькнуло у него 
в уме.

Он заговорил о приближающихся выборах, рассказал Эйлин, что видел на улице 
фургон с плакатом: «Не отдадим Каупервуду Чикаго!»

— Дешевый прием! — заметил он. — Республиканцы возвели на углу Стэйт-стрит 
«вигвам» — огромный дощатый барак — и понаставили в него скамеек. Я зашел туда 
и услышал, как надрывался очередной оратор, изобличая и понося пресловутого 
Каупервуда. Меня так и подмывало задать этому ослу несколько вопросов, но в 
конце концов я решил, что не стоит связываться.

Эйлин не могла сдержать улыбки. При всех своих пороках Фрэнк — поразительный 
человек! Так взбудоражить весь город! А впрочем… «каков бы ни был он — хороший 
иль плохой — не все ли мне равно, когда он плох со мной» — вспомнилось ей.

— Ну, а кроме очаровательного мистера Линда, еще кто-нибудь пользуется твоим 
расположением? — коварно спросил Каупервуд, решив выведать все, что можно, не 
слишком, разумеется, обостряя отношения.

Эйлин наблюдала за ним и каждую минуту ждала, что он вернется к этой теме.

— Нет, больше никто, — сказала она. — А зачем мне еще кто-нибудь? Одного вполне 
достаточно.

— Как я должен тебя понять? — осторожно осведомился Каупервуд.

— Так, как я сказала. Одного достаточно.

— Ты хочешь сказать, что влюблена в Линда?

— Я хочу сказать… — она запнулась и с вызовом взглянула на Каупервуда. — Да не 
все ли тебе равно, что я хочу сказать? Да, я влюблена в него. А что тебе до 
этого? С какой стати ты допрашиваешь меня? Тебе ведь совершенно безразлично, 
что я чувствую. Я не нужна тебе. Зачем же ты стараешься выпытать у меня что-то, 
зачем следишь за мной? Если я тебе не изменяла, так это вовсе не из уважения к 
тебе. Предположим, что я влюблена. Тебе же все равно.

— О нет, не все равно. Ты знаешь, что не все равно. Зачем ты так говоришь?

— Ты лжешь! — вспыхнула Эйлин. — Лжешь, как всегда. Так вот, если хочешь знать… 
— Его холодное спокойствие и безразличие задели ее за живое и, не помня себя от 
обиды, она выкрикнула: — Да, я влюблена в Линда, больше того — я его любовница! 
И не жалею об этом. А тебе-то что?

Ее глаза сверкали, она густо покраснела и задыхалась от волнения.