Линд не замедлил воспользоваться приглашением.

— О, какая прелесть! И как уютно! Эти пляшущие фигурки необыкновенно легки и 
грациозны. И все тона подобраны изумительно. Они чудесно гармонируют с вашим 
обликом. Эта комната — как бы одно целое с вами.

Он умолк, разглядывая кровать из золоченой бронзы и огромный ковер, где теплые 
палевые тона перемежались с тускло-голубыми.

— Превосходная работа, — сказал он и, внезапно переменив тон, шагнул к Эйлин, 
которая стояла в глубине комнаты по правую руку от него. — Скажите мне теперь, 
почему вы не захотели пойти со мной на танцы? — спросил он. — Там будет очень 
весело. Вы бы не пожалели, что пошли.

От Эйлин не укрылась внезапная перемена в его настроении. Она вдруг поняла, что,
 водя его из комнаты в комнату, поставила себя в довольно затруднительное 
положение. В устремленном на нее беззастенчивом взгляде Эйлин читала все 
обуревавшие Линда мысли и чувства.

— Нет, нет, у меня просто нет к этому охоты. Я как-то потеряла вкус ко многим 
развлечениям с некоторых пор. Я…

Не договорив, она, словно невзначай, шагнула к двери, но Линд схватил ее за 
руку.

— Постойте, не уходите, — сказал он. — Дайте мне поговорить с вами. Вы всегда 
стараетесь ускользнуть от меня, словно я вам страшен. Или я совсем вам не 
нравлюсь?

— Конечно, вы мне нравитесь, но разве мы не можем с таким же успехом 
разговаривать внизу, в гостиной? Я сумею объяснить вам там ничуть не хуже, чем 
здесь, почему я вас избегаю. — И Эйлин улыбнулась лукаво и на этот раз 
действительно бесстрашно.

Линд ответил ей улыбкой, обнажившей два ряда ровных, ослепительно белых зубов. 
Веселые и злые огоньки заплясали в его глазах.

— Разумеется, разумеется, — сказал он. — Но здесь, в этой комнате, вы как-то 
особенно милы. Мне совсем не хочется уходить отсюда.

— Ну, тем не менее вам придется уйти, — отвечала Эйлин, стараясь говорить 
шутливо, но в голосе ее уже зазвучали тревожные нотки. — Вы увидите, что в 
гостиной я буду не менее мила, чем здесь.

Она снова двинулась к двери, но вдруг почувствовала, что у Линда очень сильные 
руки — совсем, как у Фрэнка, и что она так же беспомощна перед ним.

— Что вы делаете? Сюда могут войти, — сказала Эйлин. — Чем дала я вам повод так 
обращаться со мной?

— Чем? — повторил Линд, наклоняясь к ней и ласково сжимая ее полные белые руки 
своими смуглыми руками. — Быть может, вы и не давали мне повода. Вы сами — 
повод. Еще в ту ночь, в Олкот-клубе, я сказал вам, как вы мне дороги. Мне 
казалось, что вы поняли тогда, разве нет?

— О, я поняла, что нравлюсь вам… Ну что ж, это никому не возбраняется… Но чтобы 
позволять себе такие… такие вольности! Я никогда не думала, что вы посмеете! Ну 
вот, слышите? Кто-то идет сюда… — Эйлин сделала решительную, но безуспешную 
попытку освободиться. — Прошу вас отпустить меня, мистер Линд. Мне кажется, это 
не очень галантно — удерживать женщину против ее воли. Я не дала вам никакого 
повода… Смотрите, я рассержусь!

Линд снова улыбнулся, и глаза его блеснули.

— Право? Вот вы какая? Разве мы с вами совсем, совсем чужие друг другу? Разве 
вы не помните, что сказали мне однажды, когда мы завтракали у Ришелье? Вы не 
исполнили своего обещания. Вы ведь дали мне понять тогда, что придете ко мне. 
Почему же вы не пришли? Я не нравлюсь вам, или вы боитесь меня? Вы — прелесть, 
сокровище, я без ума от вас и хочу, наконец, знать правду.

Он обнял ее и притянул к себе, заглядывая ей в глаза. Потом внезапно поцеловал 
ее в губы, в щеку.

— Ведь я нравлюсь вам, я же вижу. Почему вы сказали, что придете, и не пришли?

Эйлин пыталась оттолкнуть его, но он только крепче прижимал ее к себе. Это было 
странное, совсем новое для нее ощущение, — кто-то другой, не Фрэнк, держал ее в 
объятиях. И страшно было то, что это — Польк Линд, единственный мужчина, к 
которому ее потянуло. Но как он осмелился так вести себя здесь, в ее доме!