женщин, то этим хотел вызвать 
в тебе ревность. Еще больше приблизить к себе, пойми!.. - Он тихо верещал, 
готов был и впрямь осыпать ласковыми словами, и Наталья, сперва трясясь от 
негодования, сбавила пыл и в конце концов усмирилась. Присела на чурбан возле 
печки. Она грела руки, поворачивая узенькие ладошки, пахнущие йодом и спиртом. 
А Завьялов, выжидая, пока совсем не потухнет в ней чувство обиды ("Черт меня 
дернул так распалить ее!"), прошелся к столу и опять склонился над картой. 

- В стратегию вот ударился. Разрабатываю сражение, - рисовался он перед ней во 
всем - в манере держать себя то самонадеянно-гордо, то совсем униженно, и даже 
в разговоре о служебных делах. 

Не раз в сердце Натальи закрадывалось сомнение, что есть в нем что-то 
неискреннее, поддельное. Но женское сердце отходчиво. Наталья хотела видеть в 
нем только доброе, красивое и даже порой невежливым, грубым поступкам старалась 
найти оправдание. 

- Неужели стратегией увлекся? - простодушно спросила она, поворачивая к нему 
пылающее в отблесках огня лицо. 

- Приказ на наступление готовлю. Только это между нами... - погрозил он пальцем.
 - Да, впрочем, ты же солдат, только, извиняюсь, как говорится, в юбке... 
Завтра наш полк будет брать Клин. Поддадим немцам жару. 

- Ой, а чего же я расселась! - воскликнула Наталья и поднялась, чтобы уйти. 

Завьялов шагнул к двери, наложил на петлю крючок. Он был упрям и, не повинуйся 
Наталья его воле, все равно не выпустил бы из землянки. 

- Сядь. Я все-таки имею на тебя хоть какое-то право? полушутя-полусерьезно 
спросил он. 

Наталье откровенно не хотелось выходить на холод и тащиться по снегу с 
волокушами, зная, что все равно раненых на передовой нынче не будет. Но и 
сидеть в землянке, ждать, что произойдет через час или раньше, тоже опостылело..
. Никогда ни одна встреча не обходилась без утомительно-неизбежных приставаний 
Петра. И все ласки, которые раздаривал он, сводились к одному... 

Все же Наталья не ушла и, разомлевшая в жарко натопленной землянке, присела на 
край койки, поближе к выходу. Петр порывался подсесть к ней тотчас и не сел - 
что-то мешало ему. 

- Да ты сними гимнастерку, ведь так можно изжариться, - бросил он как бы 
невзначай; прошелся к двери и достал из ящика бутылку шампанского. Сейчас тебя 
холодненьким угощу. Прелесть! - смачно прищелкнул он языком. 

- Ни в коем случае. Не затевай! - запротестовала Наталья. 

- Это же приятное, совсем некрепкое вино. 

- Все равно... К тому же - не хочу. Настроение не то... 

- Вино как раз и придает настроение. 

- Сказала - не буду! 

Недовольно морщась, Петр поставил бутылку. Потом, не глядя на Наталью и давая 
понять, что обижен, обхватил руками голову. Минут пять сидел неподвижно, думал: 
"С точки зрения того же комдива Шмелева, который взялся чуть ли не проследовать 
меня, мое поведение нечестно, аморально... Костров воюет рядом. И я украл у 
него жену. Но разве я силой ее тащу? Вот и опять приволоклась. Зачем? Что ей от 
меня надо? Ясно... В конце концов мне наплевать на пересуды. Надо каждый миг 
брать от жизни все, что она даст. А жизнь не такая долгая. Война..." 

- Прости меня. Но я... я должна сознаться... - сбивчиво заговорила Наталья. 
Взглянула на него с решимостью, подумала, что как раз время сказать то, ради 
чего пришла сюда. 

На той неделе она несла в медсанбат, где поселилась с девчатами, ведро речной 
воды из проруби. По дороге вдруг почувствовала слабость и не донесла - разлила 
воду. С ужасом подумала: беременна. "Как он к этому отнесется, поймет ли? А 
вдруг отмахнется?" - усомнилась Наталья и опять посмотрела на Петра, ища в его 
слегка игривом взгляде сочувствие. 

Завьялов по-своему понимал ее состояние. Ему подумалось, что то, ради чего она 
пришла и чего он ждал с мучительным напряжением, наконец настало. И резко встал,
 будто подброшенный бурлящими в нем чувствами, шагнул к Наталье, обхватил ее. 

Наталья вскрикнула, как будто даже охнула и, сколько было сил,