- задумчиво отвечает она. 

- Если когда-нибудь бываешь красивой, значит, всегда. А я вот совсем некрасивый.
.. 

- Неправда, Афанасий, люди не бывают совсем некрасивыми. В каждом есть что-то 
особенное, привлекательное. - А сама думает: "Конечно, есть и совсем некрасивые.
 Только, к сожалению, поздно понимаешь это". - Что ты не спишь. Афанасий? 
Поздно уже. Завтра поговорим. - Наталья пожимает его большую ладонь и уходит. 

Недалекая стрельба все сильнее и сильнее. "Скоро рассвет, - думает Наталья. - 
Наверное, еще раненых привезут. Надо отправить в медсанбат тех, что перевязаны".
 Она надевает шинель, поверх нес - белый халат и выходит из палатки. Ветер утих.
 Кругом снег, величественный и спокойный. "Небо черное, как на юге, - думает 
Наталья. - И Полярная звезда, и Венера..." 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ 

Наталья не сразу отыскала землянку начальника штаба полка. Больше часа блуждала 
она по лесу с санками-волокушами, расспрашивала у солдат, язвительно 
оглядывающихся вслед, пока не встретила связного из штаба, белобрысого, 
остроносого паренька, оказавшегося на редкость стеснительным, вежливым и 
проводившего ее до самого хода сообщения, прорытого под откосом. 

- Может, вас ввести? - держа руку у шапки-ушанки, спросил связной. 

- Нет, нет, я сама! - замахала вязаной перчаткой Наталья. Оставила у входа 
санки и по земляным ступенькам тихо сошла вниз. Перед тем как открыть дверь, 
заколебалась. Последние дни она редко виделась с Петром Завьяловым и даже в эти 
редкие дни, идя к нему тайно на свидание, испытывала чувство тревоги и 
неодолимого желания скорее с ним встретиться. Но, наперекор желанию, 
неизъяснимо тягостное чувство удерживало. "Зачем идти? Ты уже получила 
серьезное внушение. Не тебе ли сказал комиссар, что надо бросить эти бабьи 
шалости? Разве этого мало?" - говорил ей холодный голос разума. "Подумаешь, 
указ мне! - мысленно отвечала Наталья этому голосу. - Я вольна в своих 
поступках. И если человек, которого я полюбила, не потерял веры, значит, и мне 
он дорог. Я хочу быть свободной в личной жизни, и никто мне не запретит". 
Наталья отвела с лица волосы, подоткнула непослушные пряди под шапку и 
решительно отворила дверь. 

Завьялов склонился над столом и сосредоточенно глядел на топографическую карту. 
Конечно, он слышал, что скрипнула дверь и кто-то вошел, но не обратил внимания, 
даже не взглянул. Наталья ждала, что будет дальше. Петр поводил цветным 
карандашом по карте, потом потянулся рукой на край стола к блюдцу, в котором 
лежали ломтики лимона, посыпанные сахаром, положил один ломтик в рот и только 
после этого поднял глаза, произнес: 

- Доклады... - поперхнулся, увидев Наталью, и заулыбался, шагнул навстречу. 
Помог раздеться и всему дивился, все находил в ней приятным: отметил, что и 
шапка-ушанка ей к лицу, и шинель ладно сидит, хотя, впрочем, топорщится 
сборками на ее гибком теле, а вот гимнастерка по талии - просто загляденье! 

- Да ты что, впервые на мне все это видишь? - удивилась Наталья. 

- Женщины любят, чтобы им льстили. 

- Откуда у тебя такие познания? - ревниво спросила она. 

Он не ответил. 

- Нет, ты все же скажи - откуда? 

- Не пытай... Лучше посмотри... - взяв ее под локоть, Петр пытался провести к 
столу. 

Наталья не сошла с места. 

- Признайся честно, тогда посмотрю... 

Петр развел руками и с нарочитой грубоватостью поддел: 

- Если редко будешь приходить, то, пожалуй, подвернется другая... Упустишь... 

Он ждал, какое действие произведут на нее эти небрежно и почти опрометчиво 
сказанные слова. Наталья не вспыхнула, она лишь сощурила глаза и ответила 
презрительно: 

- Мне упускать теперь нечего. Я только жалею о потерянном времени, запальчиво 
сказала она. - Вам, мужчинам такого пошиба, только бы срывать... цветы... Вот и 
вся ваша грубая механика. - Выпалив эти слова, она шагнула к лежащей на кровати 
шинели, уже надела было шапку, но Петр загородил ей дорогу. 

- Глупышка моя! Ты стала такой раздражительной! Шутки не понимаешь. Мы 
действительно с тобой давно... сердце к сердцу... И это не потерянное время. 
Нет! Если же я позволил себе намекнуть на других