оветской столицы. 

Неимоверная тяжесть последнего удара ложилась на плечи 16-й армии. Танки, 
бронетранспортеры, орудия, автомашины и обозы с минометами, конные и пешие 
солдаты - все, что могло двигаться и идти, германское командование бросало в 
бой. Низко проносились над мостами сражения вражеские самолеты. Дрожала 
расколотая взрывами округа; часто на одно и то же место падали снаряды, мины, 
бомбы, выворачивая глыбы мерзлой земли. Темным опаленным дымом и пороховой 
гарью застилалось солнце, косо проходило оно краем неба и сваливалось за 
горизонт. 

Короткого зимнего дня не хватало, бои продолжались и ночью. 

Истощенные, сильно поредевшие, израненные войска армии - дивизии, бригады, 
кавалерийские части, в которых активных штыков или сабель оставались считанные 
сотни и даже десятки, - сводились в группы. Но и эти группы через день-два 
таяли. 

Полоса обороны 16-й армии сузилась до предела - с восьмидесяти до сорока 
километров. Отойдя от Клина, Истры и Солнечногорска, армия лишилась прочной и 
стойкой опоры. Бои шли не только на Волоколамской и Ленинградской шоссейных 
дорогах, но и в горловине между ними. 

Последний командный пункт во время отхода разместился в районе Сходни. Это бок 
о бок с войсками переднего края; в штабе оглушенные, валящиеся с ног от 
напряжения и усталости офицеры мучительно думали, какие еще меры принять, чтобы 
удержать позиции, а севернее, за поселком Крюково, клокотала отчаянная схватка. 


Приказ Военного совета фронта категорически требовал: "Крюково последний пункт 
отхода, и дальше отступать нельзя. Отступать больше некуда..." 

Немцы отовсюду стянули технику, сломили оборону поредевшего гарнизона и заняли 
Крюково. Ночью гвардейцы из дивизии Панфилова отбили Крюково, а на утро 
следующего дня вынуждены были отойти на 500 метров. У Каменки перешли через 
овраг, залегли в оборону: оглушенные, черные от дыма, давно переступившие все 
грани человеческих возможностей, они все же держались и на что-то надеялись. 

Давно ли сдавали крупные города, но такой тревоги и нервозности, как при потере 
ничем не примечательного поселка Крюково, еще не было ни в штабах, ни в Ставке. 
Штаб армии буквально осаждали телефонными звонками из Москвы, требовали любой 
ценой вернуть Крюково. Командарм через силу сдерживал себя, чтобы не вспылить, 
отвечал: "Нужны люди, хотя бы 100 - 200 бойцов". 

Пополнение посылали, но это были крохи. 

По распоряжению командующего фронтом из соседней 5-й армии каждая дивизия 
выделила в подмогу по одной роте и то неполного состава. И эти роты таяли в 
первой же схватке. 

Создалось неустойчивое равновесие, точнее говоря - бессилие обеих сторон, при 
котором немецкие части уже не могли продвинуться дальше, а 16-я армия еще не 
могла воспользоваться переломом и нанести ответный удар. Так, прикованный к 
постели человек, пока не минует кризис, находится на грани жизни и смерти. 
Тяжелобольного бросает в жар, начинает трясти; он бьется, как в лихорадке, силы 
его - последние остатки сил - иссякают. В это время нужны средства извне для 
поддержания организма, или сам организм окажется настолько могучим, что 
переборет кризис, и человек излечится, встанет на ноги... 

Крюково, лежащее у Ленинградского шоссе, на прямом и кратчайшем пути в Москву, 
оставалось в руках немцев. 

Телефонные звонки ни на минуту но прекращались. 

Ох как трудно было брать трубку и отвечать на вызов или звонить самим, чтобы 
справиться о положении дел: командиры частей умоляли, настаивали дать резервы, 
а сверху - штаб фронта и Ставка - требовали стоять, требовали железной выдержки.
 

- Возьмите трубку, - устало говорил командарм, обращаясь к члену Военного 
совета. 

- Почему сдали Крюково? - переходил с места в карьер в разговоре командующий 
фронтом. 

- Вам виднее, товарищ генерал. 

- Кто вам позволил? Это - преступление!.. 

- Мы целые республики сдали. 

- Вот сейчас приеду, - громовым голосом заглушал командующий, - и разделаюсь по 
всем правилам... Под трибунал вас! 

- Е-е-сли на пользу пойдет... нужно так Родине... - срывающимся голосом отвечал 
Лобачев. И в этот момент подходил Рокоссовский, брал потную трубку и спрашивал: 


- Что прикажете делать? 

Помедлив, видимо обдумывая более впечатляющий ответ, командующий говорил: 

- Делать надо то, что сделали