ово, ему, видимо, страшно трудно было 
произнести вслух: "Москва". Не укладывалось в сознании, что война подступила к 
Москве, и решается ее судьба. Но, называя столицу просто городом, командующий 
фронтом вкладывал в это слово большой смысл, подчеркивал значение величайшей 
ответственности, которая легла на плечи армии, военачальников и всего народа. 

- Да, город... - опять проговорил командующий фронтом. - Нам не дано права жить,
 если не защитим его... 

В грубоватом голосе и в глазах, которые, не мигая, властно задержались на 
Рокоссовском, много было ледяной и жестокой решительности. Этого человека, в 
ком жила огромная внутренняя сила, сейчас как будто не занимали ни обстановка, 
ни трудное положение фронта, а волновало и беспокоило нечто другое, что 
виделось ему сквозь реальные события вдали. 

- Константин Константинович, ты не рыбак? - неожиданно спросил командующий 
фронтом. 

- Немножко рыбак, - усмехнулся Рокоссовский. 

- А видел, как щука сама себя губит? 

- Нет, не приходилось. 

- Удивительное зрелище, - сказал командующий. - Как известно, щука весьма жадна 
и прожорлива. Она часто нападает на жертву, которая не уступает ей в силе, и 
тогда происходит отчаянная борьба: захватив в широкую пасть рыбу, она не в 
силах ее проглотить. И так гибнет сама, подавившись добычей. Нечто подобное 
происходит и с немецкими фашистами. Они захватили слишком большую территорию, и 
она застряла у них в горло. Наверняка подавятся. 

- Это верно, - согласился Рокоссовский. 

- А теперь скажи-ка, уважаемый командарм, как и почему твоя армия попала в 
окружение? - так же неожиданно спросил командующий. 

Вопрос покоробил Рокоссовского. Он передернул плечами и, помимо своей воли, 
скомкал в руке кусок карты. "Что это, издевка?" И он вспомнил, как в октябре, 
после отхода по лесам, его, Рокоссовского, вместе с членом Военного совета 
Лобачевым, вызвал прежний командующий фронтом, желая сорвать на ком-то злость, 
встретил гневными словами: "Сами вышли, а армию оставили!" Это был 
несправедливый упрек, который трудно забывается. Ведь к тому времени, когда 
16-я армия была окружена в районе Дорогобужа, он, Рокоссовский, уже не 
командовал ею... И теперь Рокоссовскому подумалось, что и Жуков, по натуре 
требовательный и резкий, тоже попрекает его старой, больно пережитой неудачей. 

- Думаю, товарищ генерал, не время посыпать соль на старые раны, едва сдерживая 
раздражение, ответил Рокоссовский. 

Жуков с усталой улыбкой на лице подошел к нему. 

- Не об этом речь. И не обиду тебе чиню, а хочу знать прием... повадку врага. 
Немцы, как тебе известно, войну начинали клиньями. Минск, Смоленск брали 
клиньями. Везде, где несли мы поражение, врагу помогали клинья. - Командующий 
подошел к окну, глянул и так же быстро повернулся: Они, надо полагать, не 
откажутся от клиньев и здесь, в Московском сражении. 

- Прием, который многократно повторяется, становится шаблоном, заметил 
Рокоссовский. - И то, что немцы стянули массу войск на правое крыло Западного 
фронта, в полосе моей армии, это их северная клешня. 

Жуков опять погрузился в раздумье, будто то, о чем только что говорилось, было 
началом чего-то нерешенного, но целиком поглотившего его ум, все существо. 
Быстрая смена настроений лишь подчеркивала в нем борьбу мысли, столкновение 
противоречивых мнений, которые требовали проверки, уточнений, прежде чем 
сложатся они в твердый замысел. 

Потом он спросил, каким образом можно в полосе армии помешать перегруппировке 
вражеских сил, не дожидаясь, пока они перейдут в общее наступление. 

- Надо сбить их с выгодных позиций, - заметил командующий фронтом. 

- У меня та же мысль, - ответил Рокоссовский. - Лучше всего нанести контрудар в