я, даже не пошевелил головой. Только сидящий у двери 
боец дернул старшину за полу шинели. Это удивило Штанько, и он с напускной 
воинственной строгостью прикрикнул: 

- Да шо ж вы, бисовы души, сидите, как примерзли к полу, чи контужены? 

Старшина повернулся к печке и только сейчас увидел комдива Шмелева и рядом с 
ним широкоплечего генерала в бекеше. Микола Штанько встал навытяжку. 

- Корми бисовых душ, - усмехнулся генерал. - Мы все проголодались... 

Опять донеслась орудийная стрельба, послышался близкий визг снаряда, и тотчас 
взрывом тряхнуло землянку. С наката посыпался песок. 

- Ишь, черти, как нарочно. Суп подсолили, - заметил генерал, вызвав этим смех 
собравшихся в землянке. 

- Когда же мы, товарищ генерал, им подсыпем перцу? - спросил Бусыгин. 

Командующий сразу не ответил. Что-то мучило его, мешало вот так сразу ответить 
на вопрос, который, быть может, не раз задавал самому себе. 

- Я бы покривил душой, если бы не сообщил вам о создавшемся положении, - 
проговорил Рокоссовский, отстранив котелок с гороховым супом. - Дело пока 
оборачивается против нас. Кризис еще не миновал. Германское верховное 
командование готовится к последнему рывку. Оно хочет спасти свои войска, дать 
им возможность перезимовать не в холодных норах, а в удобных московских 
квартирах. А весной, как правильно здесь заметил товарищ, они надеются пустить 
клешни еще дальше, в глубь России. Командарм встал и в такт словам рубил 
кулаком в воздухе. - Но московских квартир им не Видать, как собственных ушей. 
Не пустим и на порог. Все тут и сгинут, в этих снегах! И этот час недалек. А 
пока... - командарм поглядел на бойцов, - будьте готовы отразить последний 
рывок раненого, но еще очень опасного зверя... Я верю вам, вы очень 
мужественные ребята! 

Безмолвная равнина синела снегами. Догорало на гребнях сугробов предвечернее 
солнце. Генерал Рокоссовский и комдив Шмелев поднялись, по траншее вышли в 
лощину и, утопая в снегу, направились к подлеску. Под кронами старых сосен, где 
стоял зеленый вездеход, Рокоссовский развернул карту и показал Шмелеву. 

- Северный участок, где мы находимся, - сказал он, - представляет собой правое 
крыло Западного фронта. Это очень трудный и опасный рубеж. Сюда немцы стянули 
сильные подвижные войска... Тяжело будет. - Командарм насупился. - Но мы должны 
держаться, стоять насмерть. Потеря каждой позиции будет расцениваться как 
преступление перед Родиной. Мы за это в ответе, за каждый метр нашей земли!.. 

Командарм сложил карту, попрощался и уехал. 

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ 

На окраине Сходни, заметенной снегами, стоял деревянный дом командарма. 
Свирепый ветер, проникающий через незастекленное оконце и дверные щели в сенцах,
 приподымал крышу, весь дом, казалось, вздыхал. Но ничего этого - ни гула 
ближней канонады, ни беснующейся пурги - не замечал и не слышал командарм. 
Возле стола Рокоссовский с картой в руке стоял выжидательно, чуть склонив 
голову. Он только что доложил заехавшему под вечер командующему фронтом 
обстановку, причем говорил мрачно, не скрывая нависшей угрозы. Он утверждал, 
что немецкое командование стянуло крупные силы - семь танковых, две 
моторизованные и шесть пехотных дивизий - на север от Москвы, против позиций 
шестнадцатой армии, и не сегодня-завтра предпримет второе генеральное 
наступление. 

- Решающими надо считать фланги, - заметил Рокоссовский и хотел было для вящей 
убедительности передать командующему карту с нанесенными на ней номерами 
вражеских дивизий, но тот не взял ее. 

- Город... Город... - проговорил генерал армии Жуков и начал ходить из угла в 
угол. Он произнес только одно это с