землянке. Одни, разморенные теплом жарко дышащей 
печки, прислонились к стенке и дремлют, другие находят удовольствие в письмах, 
уже зачитанных до дыр, третьи, насупясь, думают о чем-то своем. 

Алексей Костров, сидя возле печки, разулся и сушит портянки. К нему 
подсаживается Бусыгин. От края газеты он оторвал чистую полоску, на пальце 
свернул козью ножку и закурил. 

- Значит, Степан, с того края приволок бабу? - ухмыляясь, спросил Костров. 

- Случилось такое... 

- И не жалко было душить ее кляпом? 

- Откуда я знал, в потемках не видно. 

- Где же прихватил ее? 

- А прямо возле ихнего штаба, - ответил Бусыгин. Глотая терпкий самосад, 
продолжал: - Забрались мы на лыжах в их тылы. Под Можайском очутились. Тут, 
думаем, пожива будет добрая. Облюбовали дом, к которому провода тянутся. Решили,
 что в этом доме штаб. Меня, понятно, по моей силушке назначили в захватывающую 
группу. Подкрался задами в сад, прислонился к яблоне и наблюдаю. Спокойно, 
кругом ни души. Только слышу, снег хрустит возле дома - часовой вышагивает. 
Норовлю словить его. Ждать-пождать, а никак не удается, потому как часовой 
ходил с автоматом. Думаю, начнет гад сопротивляться, выстрелит и операцию нам 
сорвет. Жду еще час, а может, и больше. Потом вижу: огонь запрыгал по дороге. 
Машина подкатила к штабу. Слезли люди, о чем-то покалякали с часовым - и в штаб.
 А один завернул за угол, присел под забором, видно, по нужде... Тут я не 
сплоховал. Цоп его за руки и кляп в рот. Притащил в лес, а ребята как 
расхохочутся. "Чудила, кого же ты, - говорят, - приволок?" - "Как кого, отвечаю,
 - "языка". Берите!" А они, вместо того чтобы подсобить мне, схватились за 
животы и гогочут, как мерины. Скинул я с себя этого "языка" и глазам не верю: 
стоит передо мной - ну как есть баба - в клетчатом платке, в шубке и, кажись, в 
резиновых ботах... 

- Попутал ты, дорогой товарищ, - усмехнулся, слушая Бусыгина, ополченец в 
пенсне. - Сразу видно - не искушен. 

- Глаз у него на женщин наметанный, - возразил другой, - иначе бы чего ему 
волочить принцессу. 

- Какая там принцесса! Небось штабная шлюха! 

- Сам думал так, - затянувшись самокруткой, оживился Бусыгин. - А как 
пригляделся, заметил на подбородке растительность. Беру ее за грудки, трясу, а 
эта самая баба и говорит: "Русс корош. Гитлер капут!" - "Эге, думаю, - это не 
баба, а вылитый фриц, переодетый в женское". Ради убедительности расстегнул 
шубку, а там - брюки и куртка форменная. "Язык"-то оказался толковый, все карты 
нашему командованию выдал. 

Угол плащ-палатки, заменявшей дверь, приподнялся, и в землянку просунулась 
заснеженная папаха с красным верхом. Человек еще на пороге стряхнул с 
мерлушкового воротника снег и, войдя, присел на колени, огляделся. 

- Ничего накатничек. Постарались твои орлы, - генерал подмигнул следом за ним 
протиснувшемуся комдиву Шмелеву. 

Лейтенант Костров хотел было доложить, но растерялся и выронил портянку. 
Генерал поднял портянку и подал ее Кострову. 

- Худовата! 

- Не мудрено, товарищ генерал, - осмелев, ответил Костров. - Столько оттопали...
 Даже на пятки в пору ставить заплатки. И неизвестно еще, сколько будем 
отходить. 

Генерал через силу усмехнулся. 

- Отчаянные у тебя ребята, - опять подморгнул он Шмелеву. - Видать, все огни и 
воды прошли. 

- Народ боя просит, - проговорил Шмелев. 

- Что ж, придет час - и будем править оглобли вперед, - сказал генерал. 

Бусыгин воспользовался минутной паузой и обратился к генералу: 

- Извиняюсь, где-то вас, кажись, встречал, а фамилии не помню. 

- Рокоссовский моя фамилия. 

- Знаем, - за всех ответил Костров. - Что-то, товарищ генерал, никак мы силы не 
наберемся. Иной раз такая злость берет, что просто слов не находишь, как это 
назвать. 

- Гайка слабовата, - поддакнул Бусыгин. - Ее, войн