- Подумаешь, трагедия! Немного 
помолчав, зло добавил: - Я бы его уложил... и не пикнул бы. 

Наталья подняла на него испуганные глаза. 

- Да ладно... Война все спишет, - махнул он рукой. 

- Как это спишет? 

- А так. Завтра бой будет... - Он умолк, ждал, что скажет на это Наталья. Она 
поняла намек. 

- Что ты хочешь с ним сделать? 

Петр криво усмехнулся: 

- Я об него не хочу руки марать. Нас война рассудит. Пуля не щадит ни муженьков,
 ни любовников... - Он ясно намекал, что и его, Петра, подстерегает опасность; 
он домогался вызвать к себе по крайней мере сочувствие и удержать ее здесь. 
Подошел к ней, хотел обнять, но она отстранилась. Казалось, Наталья была 
неумолима, словно утратила всякое чувство к этому человеку. 

- Чего ты задумал? - Наталья посмотрела на него в упор, в самые зрачки глаз, 
которые ничего, кроме холодности, не выражали. 

- Дрожишь за него? Он пойдет на главном направлении. Придется взламывать 
оборону. Если надо - и грудью. 

На шее у нее забилась синяя жилка. 

- Как это назвать, Петр? - требовательно спросила она. - Боишься замарать руки, 
так решил разделаться иначе... Чужими руками. 

Он усмехнулся: 

- Ох, эти мне сердобольные женщины. Все будем завтра под огнем. Все, понимаешь? 
И не его, так другого послать придется. А чем этот другой хуже? 

Она не нашлась, что ответить, и замолчала. 

- Да ты что, всерьез собралась уйти? 

Она посмотрела на него неприязненно и вызывающе. 

- Видеть не могу этот разнесчастный балаган... Муторно мне здесь... 

- Ну и проваливай! - озлясь проговорил он. 

Жестко скрипнула дверь. Сбежав по ступенькам, Наталья захрустела по снегу 
хромовыми, с короткими голенищами, сапожками. Зябко проглядывала сквозь пелену 
снеговых облаков луна. Наталья шла, не зная куда, по все убыстряя шаги. 

Завьялов догнал ее уже на перекрестке дорог, отнял чемодан, удерживая за руку. 

- Знаешь что... Перестань дурить! Он тебя не примет. На пушечный выстрел не 
подпустит. Так что к отходу путей нет. Отрезаны. - Он все более нагонял страха, 
и Наталья ощутила, как под ударами этих беспощадных слов закружилась голова, 
отяжелели руки. Она почувствовала себя усталой, совсем разбитой. 

Поддерживая под руку, Петр увел ее в близко расположенный штабной домик, уложил 
спать на тулупе, одну. 

Долго она ворочалась, не смыкая глаз. Тупая ломота давила в висках. Лишь 
один-единственный вопрос: "Что же будет дальше?" - терзал ее сердце, и она, 
свернувшись калачиком, лежала в углу комнаты - в слезах, одинокая, жалкая, 
отреченная... 

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ 

Круто навалилась зима. Крепчали морозы. Вьюжные снега перемели тропы, занесли 
просторные и звонкие подлески, камышовые крепи рек. 

Туго сковала зима и деревья, и крутобокие взгорья, и речку с тихим названием - 
Сходня. В немой, стылой неподвижности лежал передний край обороны. Только 
теплый дымок, стелющийся над землянками, да временами возникающая пулеметная 
дуэль напоминали о том, что заснеженные поля и перелески не безлюдны. 

В обороне, пока не расколота она ревом пушек, прячется все живое и мертвое; 
окопы и траншеи, переползающие с пригорка на пригорок, через магистральную 
дорогу, ведущую на Москву, замело снегом. Вымотанные последними боями, 
бронебойщики команды Алексея Кострова вместе с ополченцами коммунистического 
батальона коротают время